Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

План реорганизации питания в санатории «Северные Зори»:

1. Полная инвентаризация.

2. Введение технологических карт.

3. Запрет на использование усилителей вкуса.

4. Обучение персонала, или увольнение.

Ручка замерла. Я вспомнила слова Пал Палыча про «Медведя». Какой-то местный завхоз. Наверняка, ворует продукты и пьёт спирт на складе. Ничего. Я справлялась с парижскими су-шефами, у которых эго было больше Эйфелевой башни. С провинциальным завхозом я разберусь за пять минут.

Поезд набирал ход. Мерный стук колёс успокаивал. Словно нож ритмично шинкует овощи.

Я закрыла глаза. Передо мной всё ещё стояло перекошенное лицо Аркадия и тарелка с поруганным оливье. Но теперь эта картинка удалялась, становясь маленькой и незначительной.

Впереди была Карелия. Холод, лес и идеальный порядок, который я там наведу. Я построю свою идеальную кухню, даже если мне придется делать это посреди тайги.

В конце концов, кулинария — это химия. А химия работает везде одинаково.

Утро застало меня врасплох. Проводница постучала в дверь за полчаса до прибытия, принеся чай в подстаканнике. Чай был ужасен, из дешёвого пакетика, залитый кипятком, который явно кипятили уже раз десять.

— Сахара не надо? — спросила она, зевая.

— Нет, спасибо, — я отодвинула стакан мизинцем.

За окном всё изменилось. Исчезла серость. Теперь там царил белый цвет. Огромные ели, укутанные снегом, проносились мимо, как стражи сказочного королевства. Снег был таким чистым, что резало глаза.

Поезд дернулся и остановился. Петрозаводск.

Я вышла на перрон. Мороз тут же ударил в лицо, моментально склеив ресницы. Воздух был другим, он не пах выхлопными газами, а пах хвоей и льдом.

Вокруг никого. Пустая станция, занесенная снегом по самые окна. Я огляделась. Где же обещанный трансфер?

В конце перрона, рыча мотором, стоял огромный, грязный внедорожник, похожий на танк, который решили перекрасить в гражданский цвет, но передумали на полпути. Рядом с ним, прислонившись к капоту, стоял мужчина.

Даже отсюда, с расстояния тридцати метров, я видела, что он огромный. Широкие плечи, расстегнутая куртка, в минус двадцать! Под которой виднелся грубый вязаный свитер. На голове — смешная шапка-ушанка, одно ухо которой торчало вверх, а другое уныло висело.

Он курил, выпуская клубы пара, смешивающиеся с дымом. Заметив меня, он неторопливо бросил окурок в урну и двинулся навстречу.

Шёл он так, словно этот перрон, этот снег и этот лес принадлежат ему лично. Тяжелая, уверенная походка человека, который не знает, что такое суета.

— Марина Владимировна? — голос у него был низкий, с хрипотцой.

— Да, — я поправила воротник своего кашемирового пальто, чувствуя себя неуютно под его насмешливым взглядом. Он смотрел на мои итальянские сапоги на шпильке так, словно я приехала в ластах.

— Михаил, — он протянул широкую ладонь, жесткую и теплую. — Завхоз. Пал Палыч прислал. Давайте ваш чемодан, пока вы тут в сугроб не вросли.

Он легко, одной рукой, подхватил мой тридцатикилограммовый чемодан с оборудованием, словно это была дамская сумочка.

— Там стекло, — предупредила я. — Осторожнее.

— У меня не падает, — бросил он через плечо, направляясь к машине. — А если падает, то уже не встает. Садитесь в машину, Снегурочка. Печка греет, но дверь надо хлопать сильнее. С характером техника.

Я посмотрела на удаляющуюся широкую спину. Что ж, Пал Палыч не врал. Медведь. Но, кажется, этот медведь умеет носить тяжести. Это уже полезно.

Я сделала глубокий вдох морозного воздуха. Игра началась. И я собиралась выиграть в ней, даже если противником будет этот таёжный великан.

— Иду, — крикнула я и, проваливаясь каблуками в снег, зашагала к машине.

«Ничего, — подумала я, садясь в прокуренный салон внедорожника. — Я и тебя научу отличать эстрагон от розмарина. Или уволю».

Глава 2

Дорога от станции до санатория напоминала процесс взбивания сливок венчиком, у которого сломалась ручка. Нас трясло, подбрасывало и мотало из стороны в сторону. Внедорожник Михаила, который внутри оказался ещё более брутальным, чем снаружи, рычал, перемалывая колёсами снежную кашу.

Я сидела, вцепившись в ручку над дверью так, что побелели костяшки пальцев.

— У вас тут вообще асфальт существует? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал в такт подвеске. — Или это концептуальное решение — «Назад к природе»?

Михаил, вальяжно крутивший огромный руль одной рукой, даже не повернул головы. Он был абсолютно спокоен, словно мы ехали не по лесу, где волки могут откусить бампер, а по Садовому кольцу.

— Асфальт, он для слабаков, Марина Владимировна, — усмехнулся он. — Тут карельский грейдер. Он, как хороший бульон, требует выдержки. Если ехать медленно — душу вытрясет. Если быстро, то летишь над ямами. Физика.

— Я бы назвала это «суицидальной аэродинамикой», — пробормотала я.

Несмотря на грубость и этот невыносимый запах дешёвого табака в салоне, я не могла не отметить: машину он чувствовал идеально. Там, где я бы уже трижды улетела в кювет, он мягко добавлял газу, выравнивая многотонную махину лёгким движением кисти. Умные руки. Сильные. Жаль, что используются для управления металлоломом, а не для чего-то более изящного.

Лес расступился внезапно. Мы выкатились на огромную поляну, и я увидела «это».

Санаторий «Северные Зори» возвышался над замерзшим озером, как памятник всем несбывшимся надеждам Советского Союза. Пятиэтажное здание из серого бетона, украшенное какими-то деревянными балками, пыталось притвориться уютным альпийским шале, но выглядело как бункер, на который надели сомбреро.

— Приехали, — объявил Михаил, глуша мотор. — Конечная. Дальше только Финляндия, но туда пешком долго.

Я открыла дверь и осторожно спустила ногу. Мой сапог на шпильке тут же ушел в снег по самую щиколотку.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

— Осторожнее, — раздался голос над ухом.

Михаил уже стоял рядом. Он обошёл машину так тихо, что я даже не заметила. Медвежья грация, видимо. Он протянул мне руку, ладонь размером с хорошую сковороду для вока.

— Здесь не чистят? — я проигнорировала его руку и попыталась выбраться сама, балансируя на одной ноге, как цапля на льду.

— Чистят. Весной. Само растает, — он без лишних церемоний подхватил меня под локоть, когда я начала заваливаться назад, и легко, словно пушинку, поставил на утоптанную тропинку. — Держитесь ближе к центру, там дворник дядя Вася лопатой проходил. Неделю назад.

Я выдернула локоть, одернула пальто и подняла голову.

Прямо над центральным входом висела гигантская мозаика. Смальта местами облупилась, но сюжет читался чётко: мускулистый пионер с горном, женщина с веслом и олень с безумными глазами, смотрящий в светлое будущее. Олень меня особенно пугал. В его взгляде читалось понимание того, что из него скоро сделают гуляш.

— Эпично, — констатировала я. — Музей тоталитарного сюрреализма под открытым небом.

— Это вы ещё Пал Палыча не видели, — хмыкнул Михаил. Он достал мой чемодан из багажника, рывком закинул его на плечо. Тридцать килограммов, напомню! Там су-вид! И кивнул на стеклянные двери.

— Прошу. Добро пожаловать в «Заповедник времени».

Как только мы вошли в холл, на меня пахнуло смесью хлорки, вареной капусты и старого паркета. Этот запах я узнала бы из тысячи. Так пахли школьные столовые в девяностых. Мой нос, привыкший к ароматам трюфельного масла и свежего тимьяна, оскорбленно сморщился.

— Марина Владимировна! — по гулкому холлу, выложенному мраморной крошкой, к нам бежал невысокий лысеющий мужчина в костюме, который был ему велик размера на два. Галстук развевался за его плечом, как вымпел на тонущем корабле.

Это был Пал Палыч. Директор.

Он затормозил в полуметре от меня, чуть не поскользнувшись на натертом полу, и схватил мою руку, начав трясти её с энтузиазмом отбойного молотка.