Предатель. Он (не)достоин меня (СИ) - Авсинова Нина

– Саш, ты как будто привидение увидел, – Милена берет меня за руку. – Точно все нормально?

– Да, просто… показалось, что там кто-то знакомый.

Крики молодёжи удаляются. Стою и пытаюсь успокоить дыхание. Если бы это была Маша, она бы не убежала. Она бы устроила скандал прямо здесь и сейчас. Она бы кричала, плакала, требовала объяснений.

Значит, это не она. Просто похожая девушка. Москва огромная, у скольких студенток красные шапки и белые куртки? У сотен, наверное. У тысяч.

Выдыхаю и поворачиваюсь к Милене.

– Извини, давай отсюда уйдем. Зайдем в кафе? А потом в гостиницу.

Она кивает, но смотрит на меня с беспокойством. Идём к выходу из сквера, а я пытаюсь отогнать от себя тревогу, которая оседает холодным комком где-то в груди.

Не может быть.

Это не Маша.

Но почему же тогда руки дрожат, когда достаю телефон, чтобы проверить, не написала ли она мне?

Никаких сообщений. Ни звонков. Все нормально.

Значит, показалось. Конечно, показалось.

Беру Милену под руку и иду дальше, стараюсь улыбаться и поддерживать разговор. Но образ девушки в красной шапке не выходит из головы.

То, как она замирает, глядя в нашу сторону. То, как резко разворачивается и убегает.

Нет. Это не она. Не может быть.

Потому что если это Маша, то моя жизнь разлетится вдребезги.

Глава 2

Глава 2

**Татьяна**

Стою у окна и смотрю, как мокрый снег падает на город… Какая же всё-таки у меня хорошая семья.

Саша – надёжный, ответственный, заботливый. Двадцать лет вместе, и я до сих пор благодарна судьбе за то, что он выбрал меня.

Помню тот вечер, когда мы познакомились на дне рождения общих друзей. Он тогда работал прорабом, мечтал о своем деле, говорил о планах с таким энтузиазмом, что невозможно было не поверить в него.

И я поверила. Вышла замуж, родила Машеньку, поддерживала его во всем. Он построил свой бизнес, обеспечил нам хорошую жизнь. Мы живем в просторной квартире, у нас есть все, что нужно. Саша работает много, иногда слишком много, но я понимаю – он делает это для нас.

Машенька – моя умница, моя красавица. Хоть и трудный сейчас у нее возраст, но я люблю ее такой, какая она есть. Девятнадцать лет – это всегда сложно. Я сама помню, как металась в этом возрасте, не знала, чего хочу, спорила с родителями по любому поводу.

Правда, последние месяцы Маша ходит напряженная, нервная, будто натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. И я понимаю почему. Саша настоял на юридическом факультете, хотя Маша мечтала об актёрском. Я тогда пыталась поговорить с ним, объяснить, что нельзя так давить на ребенка, что надо дать ей самой выбрать свой путь.

Но Саша был непреклонен. Вижу, как Маша страдает. Вижу, как она сидит над учебниками до поздней ночи и ничего не понимает, потому что ей это просто неинтересно. Как она смотрит на отца с обидой и болью. А он не замечает. Или не хочет замечать.

И мне от этого тяжело. Я между двух огней – между мужем и дочерью. И не знаю, как помочь им обоим. Пытаюсь быть мостиком, сглаживать острые углы, но получается плохо.

Сегодня отработала до часу дня.

Детское плавание – моя жизнь, моя любовь. Обожаю работать с детьми, видеть, как они учатся плавать, как преодолевают свой страх воды, как радуются своим маленьким победам. В бассейне чувствую себя на своём месте. Там все просто и понятно – есть цель, есть путь к ней, есть результат.

Вечером у меня еще несколько тренировок с группой школьников, но сейчас есть пара часов отдохнуть дома.

Завариваю себе чай – черный, с бергамотом, мой любимый – и думаю, что надо бы приготовить что-нибудь на ужин. Саша сказал, что задержится на встрече с клиентом, но я все равно сделаю его любимое блюдо – картошку с грибами и сметаной. Может, это хоть немного разрядит обстановку дома.

Вдруг открывается входная дверь, и на пороге появляется Маша.

Она вся в снегу, куртка мокрая, волосы растрепаны, красная шапка съехала набок, щёки красные от холода.

– Ого, ты в снегу валялась что ли? – улыбаюсь я, подходя к ней.

Но улыбка сразу гаснет. Маша стоит неподвижно, даже не пытаясь раздеться. Она смотрит на меня так, будто видит меня впервые.

В её глазах что-то странное – жалость? Боль? Сомнение?

Губы дрожат, глаза блестят от невыплаканных слез.

– Машенька, что случилось?

Сердце сжимается от страха. Что-то не так. Что-то очень не так.

Она делает несколько шагов ко мне, все еще в мокрой куртке, в шапке. Обнимает меня крепко, отчаянно, так, как не обнимала уже много лет, как маленький ребенок, который прибежал к маме за защитой. И начинает плакать. Тихо сначала, всхлипывая, а потом все громче, все сильнее.

– Машенька, доченька моя, что произошло? – глажу её по спине, чувствуя, как она дрожит всем телом.

Маша так и стоит, уткнувшись мне в плечо, рыдая. Целую вечность, кажется. Минуты тянутся, как часы. Потом сквозь слёзы, прерывающимся голосом говорит:

– Мама, я… я… – пауза, – Я не буду там учиться! Мне не закрыть долги, мне не сдать сессию! Я не могу! Не могу больше!

Голос её срывается, переходит в истерический крик. Она начинает задыхаться от рыданий, цепляется за меня так, будто я единственное, что удерживает ее на плаву.

– Машенька, милая, успокойся, пожалуйста, – пытаюсь отстранить её, посмотреть в лицо, но она только крепче прижимается ко мне.

Помогаю ей стянуть куртку – она вся мокрая, холодная, пахнет снегом и сыростью. Трогаю лоб – горячий. Очень горячий. У нее температура. Господи, да она же больна!

– Машенька, у тебя жар, надо тебе лечь, – пытаюсь увести ее в комнату, но она даже не двигается. Стоит посреди коридора и рыдает так, будто весь мир рушится.

Руки у нее начинают трястись. Сначала немного, потом все сильнее. Тело сотрясает крупная дрожь. Она пытается что-то сказать, но слова не складываются, только какие-то бессвязные обрывки, всхлипы, стоны.

Паника накатывает волной. Такого я никогда не видела. Это не просто истерика. Это что-то большее. Это срыв. Настоящий нервный срыв.

– Машенька, дыши, дыши глубже, – беру ее за руки, они ледяные и трясутся так сильно, что я едва могу их удержать.

Хватаю телефон дрожащими руками и набираю скорую.

– Моей дочери плохо, у нее нервный срыв, ей девятнадцать лет, она не может остановиться, у нее температура и руки трясутся, – говорю быстро, стараясь не паниковать, хотя сердце готово выскочить из груди.

– Адрес?

Диктую адрес, отвечаю на вопросы, все время не выпуская Машу из поля зрения. Она медленно опускается на пол прямо в коридоре, сворачивается калачиком и продолжает рыдать. Сажусь рядом, обнимаю ее, пытаюсь согреть, успокоить, но ничего не помогает. Она вся какая-то маленькая, хрупкая, беззащитная.

– Скорая будет через десять минут, – говорит диспетчер.

Десять минут. Десять бесконечных минут. Сижу на полу, прижимая к себе дрожащую дочь, и не знаю, что делать. Как же я раньше не заметила? Как не увидела, что ей настолько плохо? Я ведь мать, я должна была видеть, чувствовать! Должна была настоять на своем, не дать Саше сломать ей жизнь. Но я промолчала.

Набираю Сашу. Не отвечает.

Чёрт! Где он? На встрече? Набираю еще раз. Молчание. Почему он не берёт трубку?

Наконец звонок в дверь.

Врачи. Молодой мужчина лет тридцати и женщина средних лет с усталым лицом. Они быстро входят, оценивают ситуацию профессиональным взглядом.

– Сколько это продолжается? – спрашивает женщина, доставая тонометр.

– Минут двадцать, может, полчаса. У нее температура, руки трясутся, она не может остановиться.

Они осматривают Машу, задают вопросы, на которые я отвечаю, пытаясь вспомнить все детали. Когда началось, что предшествовало, какие симптомы были раньше. Говорю про учебу, про стресс, про конфликты с отцом.

– Нервный срыв, – констатирует мужчина, обмениваясь взглядом с коллегой. – Нужна госпитализация. Мы сделаем укол успокоительного, но лучше положить ее в стационар на пару дней под наблюдение.