Прибавляю газ.
Через тридцать минут бешеной гонки, я постаревшая лет на пять паркуюсь возле больницы.
Сердце ходит ходуном от быстрого бега, когда я врываюсь в больницу.
Здесь царит рабочая суета.
Врачи и персонал озабочено снует кругом. Больные со встревоженными и измученными лицами…
– Бахилы, – раздается громовой оклик.
Он разрывает негромкий больничный гул как сигнал к штурму.
– Бахилы оденьте, – окрик повторяется, и я, наконец, понимаю, что обращен он ко мне.
Несколько суетливо оглядываюсь – сурового вида пожилая женщина в спецхалате сурово сверлит меня взглядом.
– Извините… – бормочу я. – А где можно…
– Там, – властно перебивает она меня и указывает пальцем на автомат с синими бахилами.
Надеваю. Подлетаю к окошку регистратуры.
– Понимаете, здравствуйте, – сбивчиво начинаю, – у меня муж… мне сообщили, что муж попал в эту больницу…
– Фамилия, – бесстрастно и не поднимая на меня глаза произносит регистратор.
– Филатов…
– Ожидайте.
Я невольно принимаюсь барабанить пальцами по стойке.
Нервы натянуты как струна.
– Кардиология, пятый этаж, палата 513.
Срываюсь с места.
Тот же бесцветный голос летит мне в спину:
– Часы приема с восьми ноль-ноль…
Застываю.
– Как же… у меня муж неожиданно попал в больницу, а мне теперь что, ждать до восьми утра?
– Такой порядок. Не я его устанавливала.
– Но, послушайте, – вся ситуация кажется абсурдной.
Просто какой-то сюр – мой Боря в палате, в кардиологии, а я не могу к нему попасть.
– Ваш муж поступил два часа назад в отделение реанимации, после стабилизации переведен в кардиологию. Женщина, не паникуйте. Если его перевели из реанимации, значит с ним все уже в порядке…
В ее словах есть логика, но она совершено бесполезна для меня.
Лихорадочно обдумываю сложившуюся ситуацию.
– Я его жена и хочу немедленно поговорить с дежурным врачом.
Регистратор наконец удостаивает меня взглядом блеклых невыразительных глаз.
Я вижу, что она не торопится идти мне навстречу.
Подхожу и твердо чеканю:
– Немедленно.
Женщина молча снимает трубку и делает звонок.
– Анатолий Ефремович вас просят подойти… жена пациента требует разговора с вами. Да. Филатов.
После небольшой паузы, регистратор задает вопрос, который удивляет и настораживает меня:
– Хотите, чтобы я сообщила о ней? Нет? Ну, хорошо.
Кладет трубку.
– Ожидайте, пожалуйста. Врач подойдет, как только освободится.
Я киваю и благодарно улыбаюсь, но не успеваю вымолвить ни слова, как регистратор добавляет с отчетливо уловимой ноткой сарказма:
– И сообщит вам обо всем…
Я отхожу в сторону и плюхаюсь на стул.
Тут же вскакиваю – не могу спокойно сидеть и ждать.
Саркастичные слова регистратора пропускаю мимо ушей – мало ли что у нее… Может просто устала и срывается на мне?
Принимаюсь мерить помещение шагами: три вперед, разворот, три назад.
Хмурюсь и настолько погружаюсь в мысли, что не замечаю возле себя молодого врача.
– Здравствуйте, Филатова?
Приятный голос выводит меня из состояния транса.
Передо мной стоит совсем еще молодой парень. Хотя… большинство их них для меня молодые мальчики.
Он производит приятное успокаивающее впечатление: аккуратный салатового цвета хирургический костюм, русые волосы в модной прическе и очки в золотистой оправе.
– Да, это я.
– Кем вы приходитесь пациенту?
– Жена.
Складка пролегает у него меж бровей.
Он вздыхает, и этот вздох мне совсем не нравится.
– Еще одна жена… только семейных разборок мне не хватало…
Глава 3
Надежда
Что? Я ослышалась?
Или врач, уставший за долгое дежурство, окончательно запутался?
Надеюсь, он более внимателен и собран, когда лечит моего мужа.
Брови непроизвольно сходятся к переносице, а кровь отливает от лица.
– Что вы имеете в виду?
Произношу это несколько более резко, чем хотела, но кто меня сможет обвинить? Услышать такое!
Да я полное право имею закатить истерику, благо к ним не склонна.
Сердце ускоряет своей бег и тревожно колотится о ребра.
– Я не хочу влезать не в свое дело, – разводит руками молодой врач.
– Простите, – перебиваю его я, – Анатолий…?
– Ефремович.
– Точно, – киваю. – Анатолий Ефремович, давайте не будем ходить вокруг, да около. Что вы имели в виду?
Он устало вздыхает, снимает очки и трет переносицу.
Ну, его же за язык никто не тянул, верно?
Ошибся? Так будь готов признать ошибку и извинись.
И нечего вилять.
Несмотря на мою смешливость и в целом легкий характер, я умею быть жесткой.
– Девушка, которая вызвала вашему… Филатову скорую. Поехала вместе с ним, представилась его женой. Извините, мы здесь документы не проверяем и в графу семейное положение не лезем – не до этого…
Его слова сливаются в неясный гул и отдаляются.
Картинка плывет перед глазами.
Сердце сдавливает и тянет куда-то вниз со страшной силой. Как бы мне самой не понадобилась помощь кардиолога.
– Вам плохо? – сквозь туманную пелену пробивается встревоженный голос врача.
Сжимаю губы и упрямо качаю головой.
– Присядьте, пожалуйста…
Анатолий Ефремович берет меня за руку и подводит к стулу. Откуда-то появляется стаканчик с прохладной водой.
Делаю глоток.
Вода будто мгновенно испаряется в пересохшем рту.
Делаю еще. Еще и еще, пока не проталкиваю болючий ком в горле.
Я в полной растерянности.
Спокойно, Надя, спокойно, командую себе и пытаюсь собраться с силами.
Пока еще ничего не ясно: какая девушка, почему она так сказала и еще тысячи «почему» которые искорками вспыхивают в сознании.
Ты отвлеклась от главного – Боря в больнице.
– Как вы?
Киваю и делаю глубокий вдох-выдох.
Беру эмоции под контроль.
– Скажите, как мой муж? Как он себя чувствует?
– Он поступил в состоянии стресс-индуцированной кардиомиопатии. Проще говоря, с инфарктом на нервной почве.
– А сейчас? Как он сейчас?
– Переведен после реанимации под наблюдение кардиологов. У него острая сердечная недостаточность и аритмия. Сейчас он спит.
– То есть, доктор, ему лучше? – непроизвольно хватаю его за кисть руки и подаюсь вперед.
Он кивает.
– Да, состояние стабильное. Более подробную тактику лечения вам сможет сообщить врач-кардиолог. Посетить больного в ближайшее время не получится, только после разрешения кардиолога.
Я медленно киваю.
Вопросы роятся в голове встревоженным ульем.
В кармане Анатолия Ефремовича звонит телефон.
Он опускает руку в карман и достает мобильный в прозрачном силиконовом чехле, за оборот которого вставлена небольшая цветная фотография девочки лет пяти.
Милая девчушка.
Моя дочь еще, кажется, совсем недавно была такой же крохой… А теперь…
Теперь она едет к нам домой из аэропорта и ничего еще не знает.
– Простите, но мне нужно идти – пациенты ждут, – взгляд Анатолия Ефремовича холодный и безучастный.
С какой стати ему испытывать сочувствие к незнакомой женщине. Он выполняет свой долг – спасает жизнь, а все остальное – за скобками.
Благодарю его и поднимаюсь со стула.
Меня все еще немного штормит, и голова начинает раскалывать от напряжения.
Иду в туалет и ополаскиваю лицо ледяной водой.
Стойкий запах хлорки врывается в ноздри. В одной из кабинок плачет протекающий унитаз.
Нахожу в отражении зеркала свои глаза. Они в полопавшихся капиллярах, раскрасневшиеся и какие-то больные.
Долго не могу смотреть самой себе в глаза.
На груди – тяжесть.
Что мне теперь делать?
Здесь в тишине и прохладе больничного туалета я задаю себе главные вопросы: кто была эта женщина? Изменяет ли мне Борис? И что со всем этим мне делать?
Вот тебе и несбыточность предчувствий, горько усмехаюсь отражению.
