Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

Она улыбнулась. Тонко. Едва заметно.

— Понятно, — сказала она. — Значит, можно.

Я тогда почувствовала лёгкий укол тревоги. Не от карт, а от неё. От того, как она сказала «можно». Будто решение уже принято, а я просто поставила подпись.

— Карты показывают путь, — уточнила я. — Но важно, кто по нему идёт.

— Это уже не ваша забота, — сказала Ирина.

Её интересовал только результат.

Я взяла оплату. Она ушла.

А дальше началось какая-то фигня. Через несколько дней мне позвонила разъярённая Ирина с претензиями, что я её обманула.

Женщина была пьяна, судя по голосу, поэтому я не придала значения её сумбурным обвинениям.

А потом мне позвонил её муж Фёдор, и я поняла, что дело плохо. Но тогда ещё не понимала насколько.

Ошибка была не в картах. Ошибка была в Ирине.

Эта глупая курица сама что-то там начудила, а платить за это теперь должна была я.

Потому что в мире Кулясова виноват не тот, кто сделал ошибку, а тот, на кого удобно указать.

Если бы я тогда знала, чья она жена… Если бы отказалась… Если бы сказала «нет»…

Но прошлое не переписывают.

Я сидела на полу, прижав колени к груди, и судорожно перебирала в голове варианты, куда бежать.

Физически, по-настоящему, так, чтобы перестать быть доступной. Чтобы дверь больше не открывалась сама собой. Чтобы воздух не звенел от чужого присутствия.

Вариант первый — друзья. Смешно. Кулясов узнает быстрее, чем я сниму обувь в прихожей.

Вариант второй — другой район. Ещё смешнее.

Вариант третий — за границу. Тоже не подходит. Паспорт есть, денег нет, виз нет, мозгов, видимо, тоже.

Я обхватила голову руками.

Думай, Пономарёва. Думай, пока можешь.

Моя квартира больше не была безопасной. Стены давили, потолок нависал, каждая тень пугала. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к подъезду: не идёт ли снова Кулясов.

Страх больше не был вспышкой. Он стал фоном. Как гул трансформатора, который не слышишь, пока не останешься в тишине.

И вдруг…

Тётя Таня.

Мысль возникла не сразу. Сначала — ощущение. Запах морозного воздуха. Скрип снега под сапогами. Деревянный дом, который всегда был прохладным утром и тёплым вечером. Кухня, где пахнет тестом и луком. И тётя Таня в старом свитере, с закатанными рукавами и добрыми глазами.

Тара.

Слово всплыло в голове, как спасательный круг.

Тара — это не просто город. Это край географии. Дальше только тайга, мороз и люди, которым до чужих проблем нет никакого дела. Это далеко за Уралом. Это почти другая вселенная.

Я закрыла глаза.

В детстве я уезжала туда каникулы. Тогда это казалось ссылкой. Долгая дорога, автобус, который идёт полжизни, пыль, потом бесконечная зелень, комары, волки, змеи, а зимой лютый мороз.

Мне было лет двенадцать, и я плакала в первый же день, потому что «там нет ничего». Ни огромных торговых центров, ни моих подруг, ни нормального интернета.

Тётя Таня тогда посмотрела на меня спокойно и сказала:

— Ничего — это когда тебя не ждут. А здесь тебя ждут.

И ведь правда ждала.

Я вспомнила, как спала на узкой кровати под лоскутным одеялом. Как утром замерзала, потому что дом ещё не прогрелся. Как летом мы ходили с тётей по ягоды и грибы.

Тогда мне казалось, что это временно. Что я вырасту и больше никогда туда не поеду. Как же я ненавидела эту Тару тогда.

А сейчас…

Сейчас Тара была единственным местом, где меня не будут искать.

Москва для Кулясова — открытая карта. Питер тоже.

А Тара?

Туда не летают бизнес-классом. Туда не ездят «по делам». Туда едут либо потому что там родились, либо потому что больше некуда.

Я резко встала, прошлась по комнате, как зверь по клетке.

Напрямую в Тару из Москвы не попасть. Сначала поездом или самолётом до Омска, и потом от Омска на автобусе пять часов.

Да. Только автобус. Долго. Мучительно. Неудобно.

То что надо.

Я не строила иллюзий. Не думала, что исчезну навсегда. Но мне нужно было время. Несколько недель, месяцев, полгода. Чтобы понять, что делать дальше. Чтобы не жить с ощущением, что дверь вот-вот откроется и мне наступит пипец.

3. Юля

Телефон тёти Тани я нашла не сразу.

Мы почти не общались. После того как мама умерла, а папа растворился в своей новой семье, тётя Таня осталась на периферии моей жизни. Редкие звонки на праздники. Сухие, но обязательные. Она никогда не лезла в душу, не навязывалась. Она просто… была.

Где-то там, за тысячи километров, в своём деревянном доме на краю таёжного городка. Тётя Таня рано овдовела, и замуж больше не выходила. Детей у неё не было.

Я набрала номер. Не раздумывая. Потому что, если бы начала думать, не решилась бы.

Гудки прозвучали протяжно и пусто, будто сигнал пробивался сквозь толщу снегов и время. Шесть. Семь. Я уже собралась положить трубку с облегчением и разочарованием, когда услышала:

— Алло?

Голос был тёплым, чуть грубоватым, таким же, каким я его помнила. В нём не было ничего от московской гладкости. Только сибирская прочность, будто бы ей не впервой принимать звонки посреди ночи от растерянных родственников.

Чёрт, я напрочь забыла про разницу во времени. У Тёти Тани ночь уже.

— Тётя Таня… — сорвалось у меня, и я тут же испугалась. Потому что голос предательски задрожал, выдавая всё: страх, безнадёгу, эту щемящую пустоту под рёбрами.

— Юлька? — наконец откликнулась она. И тут же, без лишних вступлений: — Что стряслось-то?

— Ничего, — соврала я. — Просто… соскучилась.

— Так в гости приезжай, раз соскучилась.

— А я как раз и собиралась спросить: можно?

— Нужно, Юленька! Ты правда приедешь? — с недоверием спросила тётя Таня. — А... Когда?

— Ещё билеты не брала. Я хотела спросить… У вас там… на Новый год снег есть?

— Как же без снега, — фыркнула тётя Таня. — Ты мне позвони, Юленька, когда встречать тебя. Ты одна приедешь или с мужем?

— Я не замужем, тёть Тань.

— Ну, это ничего. Ты же ещё совсем молоденькая.

Так-то двадцать пять мне, почти тридцатник. Но, да, до замужества ещё не созрела. Не нашла своего олигарха да такого, чтобы подписчикам не стыдно было показать.

— Я вам завтра позвоню ещё, тётя Таня. Простите, что разбудила.

— Спокойной ночи, моя хорошая. И вещи! Вещи потеплее бери. У нас тут климат!

— Хорошо возьму.

Я положила трубку и вздохнула с облегчением.

Осталось собрать чемодан.

Я делала это быстро. Не потому, что была смелой и решительной, а потому, что если остановлюсь, начну выть.

Чемодан стоял раскрытый посреди комнаты, и в него влезало удивительно мало жизни. Документы, деньги, зарядки, тёплый свитер, джинсы, бельё — всё, что можно было унести в руках. Всё остальное придётся оставить. Навсегда.

Я прошлась по съёмной квартире, как по чужой. Хотя ещё вчера она была моей.

На кухне осталась кофеварка. Глупо, да? Я любила этот утренний гул, запах свежемолотых зёрен, будто у меня есть утро, будущее, планы. Любимая кружка с отколотым краем, которую я покупала «на первое время», а пила из неё три года. Я провела по ней пальцем и поставила обратно. Пусть будет здесь. Пусть кто-нибудь другой тоже будет думать, что это временно.

В шкафу останутся дизайнерские наряды, которые не смогут поехать со мной.

Книги, которые я даже не успела прочесть. В ванной адова куча косметики. И ВСЁ нужное!

На подоконнике цветок. Я купила его случайно, потому что он был уценённый и уже почти засохший. Мы выжили вдвоём. Я поливала его, разговаривала с ним, когда не с кем было говорить. Я не могла взять его с собой. Он не пережил бы дорогу.

И вот здесь меня накрыло. Не от потерь. От сожалений.

Я сожалела не о вещах. Я сожалела о том, что верила. Что обживалась. Что позволила себе думать, будто это место — дом.

А теперь мне придётся начинать всё заново. И всё из-за этой идиотки Ирины Кулясовой. Чтоб она провалилась, сука тупая! Чтоб они с Фёдором обанкротились вообще! Наглухо! А потом их Камаз переехал два раза!