Рук и бунтарка - Крю Кейт

Вот же урод.

Я направился в сторону центра, но, узнав дорогу, свернул, сделав небольшой крюк.

Особняк Кэмерона Флетчера возвышался, в ночи его огни сияли как маяк, выставляя напоказ богатство и мнимое величие. Он считал себя королем, и денег у него было достаточно, чтобы купить себе такой титул где-нибудь официально. С его нарциссизмом он, вероятно, уже это сделал.

Яркая картина моего дома, в котором мы жили в детстве, охваченного пламенем, обрушилась на меня. Запах горящих проводов и дерева скрутил желудок. Даже думать не хотелось о том, как к этому примешивался запах горящей плоти. А затем – резкий химический смрад, когда мы выбрались через гараж. Крики и рыдания Иви, когда она, задыхаясь, пыталась откашлять дым из легких.

И, пожалуй, самый страшный из всех образов. Тот, что выжжен у меня в голове и всегда всплывает в самые неподходящие моменты: родители, запертые в огне, пока я стоял снаружи и ничего не мог сделать.

А теперь он здесь. Человек, который все это устроил. И он надежно заперся в собственном доме.

Справедливость так и не пришла за тем, кто отнял у меня все. Все ужасы, которые он сотворил, так и не вернулись к нему. Говорят, людям в стеклянных домах не стоит бросаться камнями в других, и Кэмерон Флетчер прислушался к этому совету – построил себе надежную крепость. Сделал его неприступным, чтобы карма до него не добралась. И до сих пор это работало.

До тех пор, пока я не вырос и не решил, что больше не стану ждать вмешательства судьбы. Теперь карма придет к нему через меня.

И ничто не приносило такого удовольствия, как мысль о том, что я спланирую и сожгу его жизнь дотла точно так же, как он однажды сжег мою.

2

Рейган

Мне хотелось откинуться на спинку жесткого дивана, но он для этого явно не подходил. В кабинете моего отца вся мебель была такой – жесткой, дорогой и старинной. Она требовала идеальной осанки, поэтому приходилось сидеть прямо, терпя неудобство, пока отец перечислял мой список дел на ближайшие две недели.

С каждым новым пунктом становилось все очевиднее, что я там лишняя. Все эти мероприятия были для него и ради его бизнеса. Иногда возникало чувство, будто я просто занимаю место и не приношу никакой пользы, и от этого становилось так неловко, что хотелось спрятаться. Но ради него я была готова на все. Он был моим отцом, и после смерти мамы казалось важным держаться за единственного члена семьи, который у меня остался.

Отец возглавлял крупнейшую охранную компанию в городе. После того как он рассказал, насколько для него важна семейная преемственность, я мечтала однажды занять его место. Именно поэтому отказалась от мыслей об учебе в художественной школе и поступила в престижный университет, чтобы получить диплом по управлению бизнесом, надеясь, что отец даст мне шанс. Но теперь он, казалось, куда больше сосредоточен на расширении компании, чем на том, чтобы готовить меня к наследованию. А учитывая его болезнь, требовать от него большего я не могла.

Еще в прошлом году он сказал, что его болезнь – амилоидоз [1] – со временем приведет к отказу органов. Лечение лишь продлевало ему жизнь. За этот год мы смирились с неизбежным, но мне хотелось, чтобы каждая минута, проведенная с ним, имела значение. Ему не было равных, и я стремилась перенять все, чему только могла научиться. Но отец так и не позволил мне начать по-настоящему. Я сделала все правильно, прошла все нужные этапы, но он все равно считал, что я не готова. Возможно, ему хотелось оставить после себя идеальное наследие. А может, он просто не хотел сталкиваться с мыслью о том, что однажды единственная дочь займет его место. В любом случае мне все равно нужно было учиться.

Задания, которые он мне поручал, обычно сводились к одному: посещать приемы и улыбаться всем, кого он знал в городе. Еще один способ напоминать о себе, не пошевелив и пальцем. Я соглашалась продолжать, но ненавидела эти выходы. Толпы, пустые разговоры, взгляды, ожидающие от меня остроумных и веселых реплик, – все это лишь сковывало тревогой. Я редко с кем-то разговаривала: никого не знала, да и помимо этих приемов отец не поощрял мои выходы в свет. А тот, о котором он продолжал монотонно рассказывать, оказался очередным чрезвычайно важным званым ужином с клиентами и партнерами его компании, чье расположение мне предстояло поддерживать.

Я старалась не показать своего разочарования. Мне казалось, что я заслуживала большего, чем просто сидеть без дела. Хотелось вызовов, приключений, настоящей жизни, а не вечного существования в четырех стенах. Если бы он только понял, что его дочь способна на большее. Он загонял себя до изнеможения, и я знала: ни один врач бы этого не одобрил. Не знаю, что было тому причиной: болезнь или стресс, – но отец словно все меньше хотел, чтобы я уходила из дома. Тем не менее продолжала слушать, надеясь, что он увидит: я могу ему помочь.

Могла бы… делать хоть что-то. Я не до конца понимала, чего именно он ждет от меня, но была уверена: я смогу научиться.

Он продолжал, объясняя, что мы не имеем права пропустить ни одного мероприятия, раз уж он решил баллотироваться в мэры в следующем году. Казалось, отец пытался уместить целую жизнь в несколько оставшихся лет. Я старалась понять его и быть рядом, но необходимость просто сидеть и красиво улыбаться на приемах изматывала до предела.

– Меня все устраивает, – сказала я, понимая, что согласие хотя бы позволит сегодня выйти из дома. – У меня вечером планы с Эллиотом. Мы собираемся на новую арт-выставку.

– Ладно. Ладно, – отозвался он, перелистывая еще несколько бумаг. – Увидимся завтра. Когда-нибудь.

Отец так и не поднял на меня взгляд. Это стало привычным – разговаривать с ним, пока он смотрит в телефон, но легче от этого не становилось. Каждый раз я чувствовала себя все более отвергнутой и допускала ужасную мысль: неужели я и правда настолько неинтересна?

Я почти перестала куда-либо выходить: отец все время хотел, чтобы я оставалась дома, в безопасности. У меня не было никаких увлечений, кроме рисования и разглядывания картин. Не было работы, и как бы сильно ни хотела получить ее у отца, мне, очевидно, не собирались ее давать. А в пределах этого дома я и так делала все, что могла: оставалась рядом, помогала с тем, что ему было нужно, но он, казалось, нуждался во мне все меньше и меньше.

Может, я действительно стала скучной.

– Ладно, – сказала я и вскочила, быстро обняв отца, прежде чем направиться к выходу. – Тогда увидимся.

Нужно было выбраться наружу и остановить этот вихрь мрачных мыслей, в который я, казалось, все глубже погружалась.

Это означало очередные выходные почти в полном одиночестве в этом огромном доме – отец будет держаться своей части. Сам дом был в порядке, если не считать его гигантских размеров. Когда проводишь в нем дни в одиночестве, начинаешь понемногу сходить с ума.

Так что к списку того, что я о себе знала, можно было добавить: скучная и параноик. Я закатила глаза, выходя на тротуар. Звучит так, будто со мной просто потрясающе проводить время.

Но это моя жизнь, и проблемы могли быть куда серьезнее

По крайней мере, сегодня я выберусь из дома и, если повезет, проведу этот вечер не одна.

Я всегда любила бывать на новых художественных выставках. Что я довольно быстро поняла – это то, что ходить на них с Эллиотом мне не нравилось.

Я перешла к следующей картине, разглядывая черные мазки, разбросанные по синему фону. Сделала несколько шагов назад, прежде чем поняла: художник изобразил глаз. От его яркой голубизны перехватило дыхание.

– Сколько мы еще будем пялиться на эту? – спросил Эллиот.

– Я только что подошла к ней, – сказала я, пытаясь неловко рассмеяться. Он едва ли не притопнул ногой, и я перешла дальше. Завитки черного, красного и желтого складывались в пылающее ночное небо. По крайней мере, когда в жизни не за что было зацепиться чувствами, искусство всегда находило отклик.