Не так уж ненавидишь (СИ) - Матвеева Инна

А потом я просто сажусь рядом. Подтягиваю колени к груди и слушаю, как Таня плачет. Ничего не говорю. Моё молчание наверняка давит на никак не успокаивающуюся подругу, но я не способна ни на слово сейчас. Да и что мне сказать?

Она, похоже, считает, что случилось что-то ужасное. Например, что Федя чуть ли не начал меня насиловать и в этот момент как-то выдал, что делал что-то подобное год назад с Таней. Уверена, что подруга сейчас дико винит себя.

Вот только… Ей, судя по всему, стыдно именно передо мной, а не перед Ярославом, отсидевшим год ни за что. И от этого прямо-таки разрывает.

— Год назад, — Таня шумно сглатывает, её голос дрожит, а новый тяжёлый вздох такой вымученный, что я уверена, что больше она ничего не скажет. Но всё-таки продолжает: — Я очнулась, мало что помня. Лишь то, как грубо меня насиловали. И всё тело было в этих мерзких следах… Я подала заявление в полицию сразу, потому что чувствовала, что просто умру, если ублюдка не посадят. Хоть и тогда не помнила его лицо.

Мне хочется спросить, а почему Таня тогда описала некоторые приметы Ярослава, если всё-таки вспомнила в какой-то момент, что это был не он. Но я по-прежнему не могу выдавить ни слова. Да и какая вообще разница, откуда она их знает? Куда важнее, что Таня всё понимала и продолжала действовать в направлении, нужном Феде. А всю ненависть, которую нужно было выплеснуть на него; сосредоточила на Диме просто за то, что не сдавался в желании спасти друга. Боялась, что Котов всё узнает и разоблачит её? Потому так взбесилась, увидев нас? Там же самая настоящая паника была.

— Этот ублюдок узнал, что я подала заявление. Подсуетился сразу. Сначала сделал всё, чтобы улики указывали на Ярослава и чтобы я в это поверила; просто потому, что заявление было уже подано, и просто заставить меня его забрать или не дать ход делу было бы рискованно. Это бы наложило опечаток на всех, кто присутствовал на этой тусовке, вряд ли легко бы замялось. И могло что-то потом всплыть. В общем, он решил, что проще закрыть дело, посадив по нему кого-то.

Офигеть… Проще у него. Впрочем, что Федя мерзкий ублюдок — не новость, но Таня…

— Он тебе угрожал, — поморщившись, выдаю. — Допустим, да, так всё и было и ты под давлением ублюдка перекладывала вину на другого. Но почему ты не попыталась что-то изменить? Неужели ты думала, что я оставлю тебя с этим одну, расскажи ты мне сразу? Мы могли бы что-то придумать, какое-то решение… — голос начинает срываться, аж горло болит, и я замолкаю.

Таня шмыгает носом, сильно сжимая руки в кулаки. Вроде больше не плачет, но такая натянутая струна сейчас, что не решаюсь добавить что-то снова.

Напоминаю себе, что не была в такой ситуации. Не была изнасилована, растоптана, унижена. А потом и запуганна.

Но Господи Боже, целый год сидеть в тюрьме ни за что…

— Некоторое время я искренне считала Ярослава виноватым, — уже совсем тихо роняет Таня. И тут же невесело усмехается. — Недолго, конечно. Федя не разговаривал со мной об этом напрямую. Другие ублюдки суетились за него. Мне дали понять, что если я продолжу винить Ярослава, я получу деньги, — кривится. — Как будто они мне нахрен нужны были… Но ублюдки дали понять, что если я изменю показания не в ту сторону, то они провернут ситуацию так, что в итоге меня затравят всем интернетом за наговор на парня и сделают так, чтобы я в лучшем случае села за дачу ложных показаний, а в худшем… Ну, типа сама себя… Они реально убить бы могли… Очень убедительные были. Сказали, экспертизу и прочее берут на себя, мне надо только говорить, что это был Ярослав. Его ведь в тот вечер чаще всего видели со мной… Легко было обмануть всех, и они потому и сказали, что никто ничего не узнает и я могу быть спокойна, если пройдёт как надо…

«Спокойна»…

Интересно, была ли Таня спокойна всё это время, когда Ярослав сидел в тюрьме? Хотя и так знаю, что нет, но как же хочется узнать — потому что боялась разоблачения или из-за угрызения совести?

Угрозы были ужасны. И учитывая самые разные вскрывающиеся детали о Феде, скорее всего, правдивые. Я не знаю, как на Таню давили…

Вот только мне приходится снова и снова напоминать это себе, чтобы откапывать сочувствие к подруге. Хоть какое-то понимание…

Я не была в её ситуации. И Дима Котов не был.

Хотя от второй мысли я не только не настраиваюсь на Таню, но почему-то чётко понимаю, что он поступил бы иначе. Наплевал бы на угрозы.

— Так что, вот ты говоришь о решении, сказать тебе, — обиженно заговаривает подруга, вытирая слёзы. — А как? Мне дали понять, что следят за каждым моим шагом во время процесса и даже после. Я даже сейчас рискую, говоря тебе!

— Ты делаешь это, потому что я уже знаю, — пусто откликаюсь. — И ты знаешь, что я знаю. У тебя больше нет выбора, молчать или говорить. Я знаю. И Дима знает.

Таня вздрагивает, бросая на меня потерянный взгляд. Только сейчас осознала, что у всего этого назревают последствия похлеще моего осуждения?

— Я хотела забрать заявление, — тихо и дрожащим голосом говорит. — Я умоляла этих уродов позволить мне это сделать и клялась, что буду отрицать изнасилование, даже если пойдут разговоры, но они запретили. Мол, я уже сняла следы насилия и так просто историю не замять.

Это она к тому, что выбора действительно не было? Как будто если докажет это мне, что-то изменится…

Но как же горячо она весь этот год воевала с Котовым, правда, стоя за моей спиной. Так сильно его ненавидела, что и я пропиталась этим чувством. Считала жестоким ублюдком, не способным принять реальность и мучившим мою подругу только из-за этого.

— Я не хотела, чтобы ты к нему шла, — добавляет Таня. — Но как я могла это сказать? Я вообще о нём говорить не могу. Я… Я думала… Думала, что если ты не будешь пить ничего чужого и будешь в кругу своей группы, ничего не случится. Когда я спрашивала, будет ли там Котов, я спрашивала ради тебя. Как бы я к нему ни относилась, я понимала, что тебя не упустит из виду.

— А как ты к нему относишься? — цепляюсь к словам: слишком уж режут. Хотя Таня-то всё это время знала, что он говорит правду! И что был справедлив в своих попытках. И даже в том, что поначалу считал, что она намеренно оговаривает Ярослава.

Таня как-то истерично смеётся, пряча лицо в руках.

— Я понимаю, — выдавливает прямо так, через ладони. — Знаю, как это выглядит. Моя к нему ненависть. Но его упорство… Оно в буквальном смысле могло уничтожить меня. Я оказалась в одной лодке с ублюдком-насильником.

— Не звучит, как раскаяние, — резко поднимаюсь. — Звучит как беспокойство исключительно за своё благополучие.

— Либо я, либо меня. Мне доходчиво дали это понять.

Вздыхаю. Я могу понять страхи Тани и её неспособность противостоять угрожающим ей ублюдкам — правда никому не пожелала бы оказаться в такой ситуации. Тем более, сразу после изнасилования. Тем более, ей, моей по-настоящему близкой подруге…

Но насколько же мне легче сейчас было бы с ней говорить, если бы я видела, что ей реально тяжело из-за Ярослава! Но Таня как будто избегает этой темы. Раздражается от моих осторожных попыток её начать. Хотя, может, так и проявляется слишком глубокое чувство вины… Невыносимое.

Безысходность какая-то сплошная.

— Понимаю, что тебе было страшно сказать мне правду даже вчера, когда я несколько раз упомянула имя этого ублюдка, — выдавливаю, когда Таня тоже встаёт. — Даже понимаю, почему ты в итоге не вызвала полицию, когда я перестала отвечать на звонки. Страх настолько завладел тобой, что даже волнение за меня не смогло его перебить. Не буду говорить, как бы я поступила на твоём месте… Я на нём не была. Я могу сейчас быть уверена в чём угодно, но твоя ситуация и вправду слишком тяжёлая.

Таня быстро и нервно улыбается сквозь слёзы, благодарно кивая мне. Только вот зря — я не всё сказала. Только начала говорить… Как бы ни было тяжело это делать.

То чувство, когда сказать хочется очень-очень многое, но одновременно и как будто нечего.