Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия

Мы проходим мимо родильного отделения по пути обратно в главный зал.

— Здесь находятся беременные женщины. Мы не можем использовать для них никаких седативных средств, потому что у нас не хватит на операции. Мы проиграли — некоторые не выжили. Хуже всего, когда мать умирает, а ребенок живет. Младенцы там, — указываю на другую комнату, смежную с залом.

Он сочувственно морщится и оборачивается, видит младенцев внутри.

— Они в инкубаторах?

— Да. Мне... э-э... мне не нравится приходить сюда. Видеть их такими маленькими и беззащитными, это слишком. Некоторых вытащили из утробы матери, и им нужны инкубаторы, чтобы выжить. Другим несколько месяцев, и они больны.

— Что будет, когда они поправятся?

Я морщусь.

— У счастливчиков есть семья. Остальные либо остаются здесь, пока их не заберет приют… — вздрагиваю я. — Я не хочу хоронить младенцев.

Мое сердце колотится.

Лотос. Розоватые листья. Стабилизирует кровяное давление. Лечит воспаления. Лотос. Лотос. Лотос.

Когда он ничего не говорит, я смотрю на него. Его глаза все еще прикованы к металлическим коробкам, в которых остаются живые младенцы, и на его лице пробегает вспышка эмоций. Он стискивает зубы, и на его шее вздувается вена.

— Ты чувствуешь себя беспомощно, Салама. Но я… — его тон тихий, но злой. — Никто этого не заслуживает. Здесь младенцы голодают, а в таких городах, как Дамаск, люди выбрасывают остатки обеда, потому что они сыты.

Чувствую, как его потрясывает, даже не прикасаясь. Не думаю о людях в Дамаске, где несколько протестов были быстро подавлены сапогом правительства, и люди вернулись к своей «нормальной» жизни. Если Дамаск когда-нибудь выпадет из лап диктатуры, ее хватка исчезнет из всей Сирии. Дамаск — столица. Каждое принятое там решение имеет последствия, которые распространяются по всей стране. Она — их оплот. Победы наших предков на протяжении всей истории запечатлены в ее земле. Но она принадлежит людям, которые отдают свои жизни, чтобы освободить ее.

Меня поражает, что между Хомсом и Дамаском всего два с половиной часа езды. В одном городе людей вытаскивают из руин разбомбленных зданий, а в другом люди сидят в кафе, пьют кофе и смеются. Я стараюсь не думать об этом. У меня там есть дальние родственники. Как и у большинства людей в Хомсе. В конце концов, мы все в какой-то степени родственники.

— Нет смысла злиться из-за этого, — грустно говорю я. — У всех нас разные пути. Как бы то ни было, по крайней мере, мы поступаем правильно.

Он несколько раз стучит кулаком по лбу.

— Ты видишь, как военные избивают людей на улицах, утаскивают их и убивают, и ты видишь, как наши младшие братья и сестры пытаются согреться ночью, и думаешь, что хуже быть не может. Но это, Салама, вот где умирает надежда. Тот факт, что они не знают, что происходит, потому что как они могли? Они же младенцы. Они всего лишь младенцы.

Я помню Ахмада, то, как его тело было опустошено, как оболочка. Его тяжелое дыхание и огромное спокойствие в его глазах, когда он принял смерть. Он был всего лишь младенцем.

Кенан тоже не закончил.

— Салама, это даже не самое худшее. Как ты можешь гарантировать, что бомбы не попадут в больницу? Как…

— Не надо, — шепчу я. Он смотрит на меня и замечает ужас на моем лице. — Не говори этого.

Он вздрагивает, кивая.

На этот раз мы оба думаем об одних и тех же ужасных мыслях.

Что наши дни в больнице сочтены. Что только Свободная Сирийская Армия в Старом Хомсе защищает нас от военных. Мы окружены со всех сторон и с неба. В любой день военные могут сбросить бомбу и уничтожить это наше хлипкое убежище вдребезги. Что если, не дай Бог, Лейла родит здесь, без больницы, ее шансы выжить будут практически нулевыми. То есть, если все остальное не заберет ее первым.

Я бегу глазами, ища Хауфа, ожидая, что он начнет угрожать мне или преувеличивать страхи в качестве наказания за то, что я не нашла Ама первым делом этим утром. Но его здесь нет. Кенан следит за моим взглядом, его печаль сменяется замешательством.

— Что ты ищешь?

— Никого, — отвечаю слишком быстро.

— Никого? — повторяет он, и я ругаю себя.

— Ничего, — поправляюсь я. — Ничего не имею в виду, — прежде чем он успевает что-то сказать, продолжаю: — Мне нужно идти. Ты знаешь, где пациенты.

Он открывает рот, передумывает, а затем кивает.

Отворачиваюсь от его растерянного выражения лица, быстро иду. Я не возвращаюсь на склад, а направляюсь к главному атриуму, чтобы найти Ама. Все так же, как я оставила, пациенты разбросаны повсюду, окруженные тем, что осталось от их семей. Те, у кого никого нет, разбивают мне сердце больше всего. Я осматриваю изможденные лица, но Ама нигде не видно.

Вздыхаю, потираю руки и думаю о том, чтобы проверить другие комнаты, когда приглушенные голоса просачиваются через закрытые входные двери. Мурашки покрывают мою кожу, и мое тело настороженно.

Двери распахиваются, и лавина людей врывается внутрь, кровь пропитывает их одежду и капает на пол. Спасатели несут на руках безжизненные тела; крики и вопли лязгают по потолку. Понимаю, что они жертвы снайперской атаки, когда я вижу не оторванные конечности, а фонтанирующую кровь.

И все они дети.

Из толпы вбегает Ам, неся на руках истекающую кровью маленькую девочку. Его лицо истерзано болью и страхом.

— Моя дочь! — кричит он всем, кто готов его слушать. — Помогите мне!

Хауф стоит рядом со мной и прижимает палец, которого я не чувствую, к моему лбу. Ужасная мысль оживает.

— Сделай это, — говорит он, и в моей голове мелькает заплаканное лицо Лейлы.

Глава 12

Мои ноги двигаются сами по себе, направляясь к Аму, который до сих пор кричит о помощи. Нехватка медицинского персонала играет мне на руку. Он прижимает свою грязную рубашку к шее девочки одной рукой, но кровь просачивается сквозь материал и попадает на ее желтую рубашку. Мне нужно действовать быстро, пока я не потеряла ее.

— Следуй за мной, — кричу я, и его взгляд фокусируется на мне. Мы бежим между распростертыми кричащими пациентами, наконец находя старый операционный стол.

— Опускай ее медленно, — говорю так бесстрастно, что почти не узнаю свой голос.

Быстро вырываю марлю и прижимаю ее к зияющей ране на ее шее, проверяя пульс. Он есть, но слабый. Должно быть, пуля прошла на миллиметр мимо артерии. Я могу это сделать. Я могу спасти ее. Я уже делала это раньше.

Но мои руки не двигаются, ужасная идея в моей голове не дает мне двигаться. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, есть ли рядом Кенан, снимает ли он на камеру, но не вижу его. Если я правильно все разыграю, никто не заметит.

— Что ты делаешь? — требует Ам, практически шипя, когда я продолжаю давить на шею его дочери. — Спаси ее!

— Дай мне лодку, — говорю я тем же бесстрастным голосом.

— Что?

— Дай мне лодку или... или я уберу руки, — не могу поверить словам, вылетающим из моего рта.

Его глаза расширяются, а брови вот-вот исчезнут в линии роста волос. Его конечности трясутся от гнева, и он надвигается на меня, но я не вздрагиваю.

— Ты… — его лицо искажается от ярости и становится фиолетовым. — Как ты смеешь? Ты называешь себя фармацевтом? Ты позволишь ей умереть?

Становится трудно слышать из-за звука моего колотящегося сердца.

— Ты тратишь ее дыхание из-за гнева. У нее мало времени.

Блефую. Я это знаю, он нет. Мне нужно рискнуть ее жизнью еще на один удар сердца, чтобы спасти Лейлу и ее ребенка. Мою племянницу. Чтобы сдержать обещание.

Его дочь дергается под моими руками, почти достигнув предела. Я перевожу взгляд на Ама, а затем на людей вокруг, но никто не смотрит на нас, каждый поглощен своим собственным миром.

— Хорошо! — кричит он, слезы щиплют глаза. — Хорошо! Пожалуйста, спаси ее.

Чувствую удовлетворенную улыбку Хауфа за моим хиджабом. Я немедленно начинаю работать, благодаря Бога, что это мой тысячный шов на шее, так что я могу сделать это быстро и не теряя большого количества крови.