Он кусает ноготь.
— Нечего сказать?
Мне нужно действовать осторожно. Мы с Лейлой не сможем выжить только за счет гордости. Если я его оскорблю, он может не купить мне лодку, даже если я предложу ему все золото мира. Просто чтобы досадить мне.
— Я найду способ достать тебе деньги, — говорю я натянуто-вежливым голосом. — Но я прошу тебя передумать. Мы с Лейлой молоды, и мы не говорим по-немецки. Мы никогда не покидали Сирию. Мы с тобой связаны. Мы сирийцы.
Ам ничего не говорит, но в его глазах появляется другой блеск. Он выглядит так, будто я его впечатлила. Наконец он хрюкает.
— Если бы мы все могли жить за счет рыцарства. Найди деньги, иначе лодки не будет.
И с этими словами он уходит.
Разочарование и ужас смешиваются, превращаясь в горькую пилюлю, действие которой длится долго. Ее вкус остается во рту весь день и усиливается, когда я прихожу домой, смертельно уставшая и вижу удрученное лицо Лейлы, когда рассказываю ей, что сказал Ам. Она не спрашивает, почему я не предложила ему ее золото, и я благодарна. Она просто укладывает меня в постель и откидывает назад мои волосы.
— Все в порядке, — шепчет она. — Все будет хорошо.
Смотрю в потолок, чувствуя пустоту в груди. Как будто сердца больше нет, и я выживаю на тех осколках, что застряли в моих ребрах.
Как только я позволила себе подумать об отъезде, в моей голове зародилась надежда, захватившая все мое воображение. Не мнимая жизнь, а настоящая жизнь с Лейлой и квартирой в Германии. Она тесная, но это не страшно. Мы исцеляемся и наполняем ее смехом и рисунками Малышки Саламы. И однажды я нахожу в себе силы написать волшебные истории, которые я давно похоронила глубоко в своем сознании. Мы с ней создадим дом из того, что осталось от нашей семьи.
Лейла остается со мной, пока сумерки не сменятся ночью.
— Я буду здесь, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? — говорит она, и киваю.
Когда она закрывает за собой дверь, жуткая тишина будит мое глупое воображение, оно возобновит работу с того места, на котором остановилось. Только на этот раз Кенан здесь, в нашей квартире. Его братья и сестры тоже. Мы счастливы, в безопасности и сыты. И на минуту ночная тьма не кажется такой уж мрачной.
Но так продолжается до тех пор, пока кто-то не усмехается из угла. Я отказываюсь смотреть.
— Если бы я мог описать твою жизнь одним словом, Салама… — слышу шипение его зажигалки. Глубокий вдох. Выдох. — Это было бы иронично.
— Да пошел ты, — хриплю я.
Чувствую, что Хауф сидит рядом со мной, но все равно не поворачиваюсь к нему, надеясь, что он уйдет. Мои кости сделаны из стали, и я занята тем, что пытаюсь собрать осколки своего сердца, сшить их обратно для завтрашнего неизбежного ада. Болезненно осознаю скрытый запас Панадола в ящике и мне приходится бороться с собой, чтобы не принять одну. Или три. Даже Лейла не принимает одну, когда у нее болит голова. Мы откладываем их на черный день.
Я могу дышать сквозь это.
— Должен сказать, — продолжает Хауф. — Очень горжусь твоим прогрессом. Но давай поднимемся на ступеньку выше. Завтра ты скажешь Аму, что отдашь ему все свое золото. Черт, ты также отдашь ему этот дом, если он захочет. Не то чтобы он выиграет от этого. Но все же.
Молчу и ловлю себя на том, что тоскую по прошлой ночи, когда Хауф отсутствовал. Тоскую снова поговорить с Кенаном и увидеть этот огонь жизни, горящий в его глазах.
— Нет, — резко говорит Хауф. — Этот мальчишка — сплошные неприятности. С твоим мягким сердцем его патриотические идеи легко отговорят тебя от отъезда. Я слишком долго и усердно работал, чтобы он изменил твое решение. Ты…
— Уезжаю, я знаю, — огрызаюсь я, наконец глядя на него.
Его взгляд с недовольством скользит по мне, но мне все равно.
— Держись подальше от Кенана.
— Не волнуйся, мое обещание Хамзе стоит на первом месте, — говорю я. — Лучше молись, чтобы Ам принял золото.
Хауф ухмыляется, его клыки остры.
— О, я верю в то, что ты сделаешь все возможное, чтобы убедить его, — он сгибает пальцы, сигарета танцует с одного пальца на другой, и тени на стенах и потолке начинают менять форму. Разинутые рты и пустые глаза смотрят на меня. Вскоре следуют болезненные вопли, поэтому я зажимаю уши руками и зажмуриваю глаза.
— Ты же знаешь, что сказал бы Хамза, не так ли? — голос Хауфа обрывается. — Как он хотел бы, чтобы ты уехала. Как бы он умолял тебя.
— Салама, — шепчет голос Хамзы мне в уши. Он звучит надломленным. — Салама, ты обещала, помнишь? Ты спасешь Лейлу. И себя. Ты загладишь вину за то, что позволила маме умереть. Ты ведь не заберешь свои слова обратно, верно?
Мои глаза горят, и я переворачиваюсь, чтобы прижать подушку к голове.
— Пожалуйста, прекрати.
В комнате повисает тишина, и на минуту я верю, что он это сделал. Но когда я открываю глаза, Хамза стоит перед моей кроватью.
На лбу у него открытая рана. Его карие глаза сужены от недовольства, а на щеках — пятна синяков. На нем та же одежда, в которой я видела его в последний раз, но она рваная, грязная и окровавленная.
— Нет, — хнычу я.
Это не он.
Это Хауф.
Но в глубине души я знаю, что это он. Даже если то, что передо мной — призрак, Хамза, должно быть, сейчас страдает. То есть, если он не мертв.
— Салама, если они поймают Лейлу, ты знаешь, что они с ней сделают? — шепчет он, и с моих губ срывается болезненный звук. — Если они поймают тебя? Тебе и Лейле никогда не позволят умереть. Салама, вы должны уехать. Подумай о Бабе. Подумай обо мне.
Мои слезы, словно кислота, капают на мою кожу, на подушку.
— Хамза, пожалуйста, я сказала, что сделаю.
Он качает головой.
— Тогда почему ты не дала Аму то, что он хотел? Салама, выживание — это все.
— Я дам, — говорю я. — Обещаю, что дам.
Когда я моргаю, Хамза исчезает, и голос Хауфа снова нависает над тишиной.
— Вспоминай своего брата каждый раз, когда слова Кенана заставят тебя усомниться в своем решении.
— Лапчатка, — скандирую я. — Белые лепестки. Желтая сердцевина. Выделяет красную жидкость. Эффективна в малых дозах при респираторных заболеваниях. Лапчатка. Лапчатка. Лапчатка.
— Если этот мальчик передумает, Салама, — продолжает Хауф, — Я сделаю так, что ты даже не вспомнишь, что такое цветы.
Глава 11
На следующий день доктор Зиад бросается ко мне, как только я вхожу. На его лице улыбка, которую я давно не видела.
— Салама! — восклицает он. — Мы получили партию лекарств. Панадол. Ципрофлоксацин. Азитромицин. Даже морфий!
Мой рот открывается, сердце взлетает до небес. Если бы жизнь была нормальной, в мои ежедневные обязанности входило бы информирование доктора Зиада о пополнении запасов лекарств. Выдача, консультирование и инвентаризация были бы моей вотчиной. Пополнение запасов было бы в лучшем случае скучным. Не повод для празднования.
— Как?
— ССА удалось провезти его контрабандой, — говорит доктор Зиад. Он проводит рукой по волосам, и от него исходит определенная энергия надежды. — Мы поместили коробки на склад лекарств для тебя.
Сияю.
— Я в деле.
Сегодня в больнице стало светлее. Лица пациентов, хотя все еще усталые и страдающие, показывают некоторую степень счастья. Или, может быть, это только мое воображение. Прежде чем я ухожу, доктор Зиад протягивает мне руку.
— Ты вчера немного внезапно ушла из больницы. Все в порядке? Ты хорошо ешь? Спишь? Тебе что-нибудь нужно?
— Со мной все в порядке, — говорю я.
И в этот момент, в окружении пациентов, это не кажется ложью. Пока что со мной все в порядке. Просто все в порядке.
Если он мне не верит, то не показывает этого.
Чтобы отвлечь его, я рассказываю ему о Ламе и о том, как хорошо прошла операция. Его лицо светлеет, и он хвалит мою сообразительность.
