Острые углы треугольника (СИ) - Ларгуз Ольга

— Настоящий боец! Мужик! — заявляет хозяин клиники. — Во время операции даже не пикнул!

— Ген, спасибо за помощь. Мы поедем. Юре отдохнуть надо.

Марат обнимает друга. Ритуальные похлопывания по спине и плечу — и мы направляемся к лифту.

— Ты как? — Юрий Николаевич подгребает сына — тезку под бок, сканирует состояние, а потом переводит взгляд на Башарова. — Что дальше, доктор?

— Ходить можно без ограничений, до полного заживления — никакого хоккея. Ежедневная перевязка. Неделя — минимум, может и больше.

— Нуууу… Так долго… Все будут играть, а я… — ноет нетерпеливый нападающий, но моментально получает от тренера легкий подзатыльник.

— Слушай, что говорят, семнадцатый! В качестве наказания от меня лично — сто отжиманий каждый день. Понятно?

На форме Юры гордо красуется число семнадцать. Тихонов однажды рассказал сыну про Валерия Харламова, нападающего хоккейной сборной СССР, принимавшего участие в легендарной серии матчей с канадцами. С того дня парень изучил историю прославленного хоккеиста и старался соответствовать легендарному номеру.

— Понял, Юрий Николаевич. Сто отжиманий каждый день. Сделаю.

— То — то.

В холле клиники я останавливаюсь, вспоминая о важном.

— Нужно оплатить операцию.

— Ира, бери сына и иди к машине, — бросает Марат. — Отвезу вас домой. Ничего не нужно.

— Но…

Угу… один взгляд синих глаз — и ты чувствуешь себя девочкой, о которой заботятся, чьи проблемы решают легким движением руки. И я уже не спорю.

— Юр, поправляйся и на связи, — на крыльце клиники мы расходимся. Тренер идет к машине с логотипом команды, а мы — к большому черному внедорожнику. — Ира, до свидания.

— До свидания!

Два голоса — мой и сына — слились в один, а я смотрю на Тихонова и беззвучно добавляю: — Спасибо за все.

Он видит, понимает, кивает в ответ и уходит, подарив напоследок теплую улыбку. Или это я сама придумала? Почему его запах все еще дразнит мое обоняние? Ох…

Марат открывает дверь, предлагая мне занять место рядом с водителем, внимательно следит за тем, как «подбитая птица» — так он называет сына — устраивается на заднем ряду, не скрывая восторга осматривает салон. В новом просторном внедорожнике прохладно, из колонок тихо звучит джазовая обработка известного хита.

— Марат, а ты давно за рулем?

— Юр, берега не путай! Кто тебе позволил… — пытаюсь одернуть зарвавшегося сына, но меня прерывают.

— Не сердись, Ира. Все нормально. Мы договорились по имени и на «ты», — Башаров улыбается, сверкая синими глазами. Довольный, как Чеширский кот, а у меня зарождается и крепнет подозрение, что за время операции хирург параллельно провел дипломатические переговоры. — Давно. Больше пятнадцати лет. Люблю дорогу.

Поздний вечер, рабочий день завершен. Улицы и проспекты Москвы разгрузились после часа пик, поэтому до дома добираемся быстро. Уже выходя из машины, понимаю, что не назвала Башарову домашний адрес, но внедорожник остановился у нужного подъезда.

Я не тормоз, а медленный газ, ага. Лучше поздно, чем никогда. Может, Юра сказал адрес?

— Зайдешь к нам на чай?

Я этой подбитой птице сейчас все перья повыдергиваю! Взглядом пытаюсь заставить нападающего замолчать, но слово — не воробей, уже вылетело. Сын игнорирует мой взгляд, разглядывая нового друга, а тот, в свою очередь, гипнотизирует меня в ожидании реакции. Треугольник, блин.

— Ира?..

Вот об этом мужчины точно не сговаривались, понимаю по напряженной позе Марата, по неуверенности, сквозящей в голосе. После всего, что он сделал сегодня для меня и сына, чай — малость, которой можно отблагодарить, поэтому: — Добро пожаловать.

Дверь. Лифт. Рядом с Башаровым мне на хватает воздуха, а еще — слишком жарко. Подпрыгнув на нужном этаже, кабина замирает, двери медленно, словно в раздумьях, открываются, выпускают нас на лестничную площадку. Еще одна дверь — и мы дома.

— Мам, ты представляешь, — без устали тарахтел Юрка, извлекая из недр шкафа три красивых чайных пары. — Марат так классно работает…

— А ты откуда видел? Я же велел тебе расслабиться и закрыть глаза! — гость имитирует гнев, но получается не очень убедительно.

— В хромированном корпусе лампе, что над столом, отражение разглядывал. Не все было видно, но кое — что рассмотрел, — выдает счастливый ребенок, — у него такие быстрые руки.

— Знаю, Юр. Я Марату несколько операций ассистировала, — напарываюсь на немигающий нечитаемый взгляд гостя и улыбаюсь. Правду говорить легко, стыдиться нечего. — Мне тоже нравится, как он работает.

Мы пьем чай с тортом, который я купила накануне, чтобы отметить начало своего отпуска. Да, с завтрашнего дня я занимаюсь блаженным бездельем. Ныла, что не хочу страдать в одиночестве — получите и распишитесь! Теперь нас двое. Дьявол кроется в мелочах. Аккуратнее нужно быть с формулировкой желаний! Что ж я до сих пор это не запомню?

— У мамы тоже руки красивые и быстрые, ты заметил? — не унимается сын. Кажется, сегодня кто — то напросится на неприятности.

— Красивые, да. Пальцы, как у музыканта, — кивает Башаров и топит взгляд в чашке, — тонкие, артистичные. Давайте теперь о деле.

Довольный сынуля подбирается и напряженно рассматривает гостя, превращаясь в одно большое ухо, желающее услышать, что уже завтра можно будет выйти на лед. Послезавтра — край, но правда жизни сурова.

— Даже не надейся, — улыбается Марат, считывая нетерпение собеседника. — Ежедневные осмотр и перевязка в течение недели.

— Но… — Юра нервно ерзает на стуле. — И куда мне обращаться? В ближайшую больницу? Мама…

— Нет. Мама — операционная сестра, не хирург…

Такую паузу подвесил, что воздух на кухне начал сгущаться. Кажется, я понимаю, к чему ведет наш гость.

— Тебе лучше не выходить из дома на жару, чтобы избежать вторичной инфекции, поэтому я могу приезжать после работы и осматривать шов.

— Мам…

— Марат, ты за смену устаешь, плюс дорога, — с некоторых пор этого мужчины стало слишком много в моей жизни. К добру ли? — Может я его в травму возить буду?

Юра пыхтит, как обиженный ежик, переводит взгляд с меня на Башарова, но влезать в разговор не спешит, чувствует, что лед слишком тонок.

— Ира, я сам предложил, значит все нормально. Что тебя смущает?

Кажется, обиделся. Желваки на скулах ходуном ходят, глаза потемнели. Приходится аккуратно отступить.

— Ничего. Если тебе удобно — будем рады. Тогда с нас — ужин.

А что делать? Не люблю ходить в должниках, а ужин — это всего лишь ужин. Посиделки на троих. Нормально, правда?

Опаньки! Еще один мужчина нарисовался! Серьезно все или так, мимокрокодил? Как считаете?

=19=

— Мам, а что произошло, пока нас с Лешкой дома не было? Откуда цветы? Ты с кем — то встречаешься, или папа грехи замаливает?

Да, нежные букеты заполонили квартиру. Вазы закончились быстро, пришлось доставать пустые литровые банки и декорировать их обычными белыми салфетками.

— Нет, Юр, не встречаюсь. И нет, это не папа. Таинственный поклонник оставляет букеты под дворниками машины. Красиво, правда?

— Что красиво? Цветы или ситуация? — уточняет сын.

И чего мой нападающий так довольно щурит глаза и смешно морщит лоб, а Башаров сидит с непроницаемым лицом? Кажется, переигрывают оба.

— Все красиво, сынок.

— Дарить женщине цветы — нормально, правда?

Марат Александрович крутит вазу, стоящую на столе, рассматривает белоснежные ирисы. Взгляд задумчивый, длинные пальцы плотно обхватывают высокую тонкую вазу, легко ее поглаживают. Невольно залипаю на это движение. Медленное, интимное. Во рту пересыхает, слова застревают в горле. Черт!

— Отец говорит, что цветы — это выброшенные на ветер деньги, — сквозь зубы цедит Юра. — Лучше покупать другие подарки. Например, украшения или тортик.

С чего вдруг сын вспомнил слова Димы? Непонятно. Отодвинув в сторону пустую чашку, Марат встает из — за стола. Не понравилось, куда свернула тема разговора? Ох, кажется не в этом дело. На часах почти десять вечера, мы прилично засиделись.