Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли

Мыслями о ней.

Развод прошёл тихо, почти буднично. В зал суда я пришёл один. Она прислала адвоката — молодую, деловую женщину с папкой бумаг. Этот факт резанул глубже, чем я ожидал. Значит, она даже видеть меня не хотела. Не хотела стоять в одном помещении, дышать одним воздухом. Мне оставалось только подписывать всё, что подсовывали, кивать и молчать. Адвокат что-то говорила про «полюбовное соглашение». Я слушал и думал: «Какое, к чёрту, полюбовное?» Но сказал вслух: «Согласен». Согласен на всё. Чтобы только это кончилось.

Судья поставил штамп. Свидетельство о разводе в моих руках было как простая бумажка. Всё. Больше я не муж Нади Брагиной. Просто гражданин Брагин. Бывший офицер, комиссованный по состоянию здоровья. Хотя офицеры бывшими не бывают.

Деньги с выходного пособия и выплат за ранение я почти все отправлял ей. На карту, которую она, так и не заблокировала. Не знаю, брала ли она их. Проверять боялся. Боялся увидеть полный счёт и понять, что она их с гордостью отвергает.

Сына я видел. Редко. Раз в месяц, когда Надя привозила его к тёще. Я приезжал, забирал Стёпу на пару часов. Он подрос, стал более сдержанным со мной. Не бросался на шею, а смотрел своими ясными глазами и всё больше молчал. Мы гуляли, кормили уток в пруду, я покупал ему мороженое, водил в игровые зоны, детские комнаты, на батуты. А потом отвозил обратно. К дверям не подходил. Ждал в машине, пока тёща заберёт его. Иногда, мне казалось, видел в окне силуэт Нади. Но она ни разу так и не вышла.

Разговаривали только с ней только по телефону, коротко и по делу: «Заберу в субботу в три», «Он прививку сделал, температура может быть», «Купил ему куртку, оставлю у твоей мамы». Голос у неё стал другим. Ровным, без интонаций. Деловым. Как у того адвоката.

Самым страшным был вопрос, который я не смел задать ни ей, ни даже себе вслух: «А кто теперь с тобой?» Я боялся узнать. Боялся, что если увижу какого-нибудь ухоженного урода, который обнимает её, я просто убью его. Глупо, иррационально, но факт. Ревность, смешанная с бессилием и чувством вины, была таким же едким дымом, как порох после взрыва. Она разъедала всё внутри.

Первые два месяца после возвращения я просто пил. Жил у Артёма, бухал, пытаясь затопить в алкоголе чувство окончательной потери. Артём молча терпел, убирал бутылки, однажды даже вылил всё в раковину и сказал: «Посмотри на себя, Архип. Ты же сам на себя не похож».

Он был прав. Я ненавидел себя. Ненавидел своё отражение в зеркале — опухшее, с потухшими глазами, тень того человека, которым я был. Ненавидел свою слабость.

От алкоголя уже тошнило. И тогда я решил, что если уж не могу контролировать свою жизнь, то хотя бы могу контролировать своё тело. На выплаченные деньги за ранение я купил себе в частном секторе дом.

Вместе с Артёмом, который так и не бросил меня, мы начали бизнес — установка и обслуживание котельных. Он мозги, я — руки, хотя руки поначалу дрожали и плохо слушались. Работа была тяжёлой, грязной, но честной. Она приносила стабильный доход и главное — изматывала до такой степени, что вечером не оставалось сил даже на мысли.

Во дворе своего нового «поместья» я соорудил турники, брусья, сварил из обрезков трубы штангу. Каждое утро начиналось с боли. Сначала я не мог подтянуться ни разу. Рука предательски разжималась. Я висел, скрипя зубами, чувствуя, как шрамы на груди наливаются жаром, и заставлял себя. Раз. Потом два. Потом пять. Месяц за месяцем тело, изломанное войной и бессилием, начало подчиняться. Оно не стало прежним. Оно стало другим — более жёстким, более жилистым, прошитым шрамами, но сильным. Сила стала моим наркотиком, заменой всему остальному.

Марина звонила пару раз. Голос у неё был сладкий, как сироп, и ядовитый, как отрава. Она что-то лепетала про «нашего малыша», про то, как тяжело одной. Я молча слушал, а потом сказал: «Знаешь, Марина, у меня тут друзья из части. Они много чего интересного рассказывают. Например, про твои ночные дежурства с сержантом Петровым. Или про то, что живот у тебя так и не вырос. Перестань звонить». Она забормотала что-то о клевете и бросила трубку. Больше не звонила. Ещё один гвоздь в крышку гроба прошлого.

Казалось, жизнь налаживается в каком-то новом, урезанном, но устойчивом формате. Работа. Тренировки. Редкие встречи с сыном. Артём, забегающий выпить пива на выходных. Тишина в доме, которую я уже не боялся. Пустота, с которой я научился сосуществовать.

Но иногда, чаще всего ночью, когда тело, измотанное тренировкой и работой, наконец отключалось, мне снилась Надя. Как она улыбалась, запрокинув голову. Как пахли её волосы. Как мне было с ней хорошо и спокойно.

Не зря говорят начинаешь ценить что имел, только когда потерял.

Звонок Артёма застал врасплох. Я вынырнул из своих мыслей. Взял трубку. В его голосе, обычно таком уверенном и немного ершистом, была напряжённая, отчаянная нота. Та, что бывает перед самым дерзким выходом или после того, как всё пошло к чертям.

– Слушай, – начал он, не дав мне вставить и слова. – У меня ЧП. Серьёзное. Мне нужно к тебе. С одним... пассажиром. Только до утра.

Я сразу понял, что речь не о его очередной подружке. Что-то случилось.

– Жду, — ответил я.

Что ещё оставалось? Бросить его одного в этой авантюре?

Он бы для меня сделал то же самое. Да уже делал, когда месяцами вытаскивал из запоя и не давал сгнить в собственной жалости.

Когда его машина зарулила во двор, я уже ждал у ворот. Ночи в уже стали прохладнее, хотя август только подошёл к концу. Артём вышел, и из машины появилась она — маленькая, закутанная в куртку, с огромными испуганными глазами. Дочь Вероники. Возможно, и его дочь.

Она прижалась к его ноге, смотря на меня как на потенциального великана-людоеда. В её взгляде была та же настороженность, что я когда-то видел в глазах Стёпы, когда после долгой разлуки он не сразу узнавал меня.

– Это Архип. Он друг, — представил меня Артём.

Друг. Да. Иногда быть другом — значит не спрашивать, зачем ты притащил пятилетнего ребёнка ко мне в два часа ночи, а просто впустить, запереть дверь и начать действовать.

В доме было тихо. Я видел, как Алёна озирается, чувствуя чужую атмосферу. Ей было страшно. И я не знал, как с этим быть. Я не умел быть нежным, не умел обращаться с маленьким, хрупким ребёнком.

– Только до утра, — сразу начал оправдываться Артём. — С первыми лучами солнца едем в частную клинику. Делать тест ДНК.

Глупость. Опасная, безрассудная глупость. Но в его глазах горел тот самый огонь отчаяния и решимости, который ни с чем не спутаешь. Разговаривать сейчас было бесполезно.

– И что, этот твой тест оправдает то, что ты ребёнка украл? — спросил я, чтобы хоть как-то обозначить границу идиотизма.

«Украл» — жёсткое слово, но нужное. Чтобы он хоть на секунду осознал масштаб.

– Не украл, а забрал, – решительно ответил Артём.

Но ругань могла подождать. Сейчас нужно было наладить быт для этой маленькой девочки.

– Ладно, дело сделано. Значит, так. Утром — в клинику. А сейчас ей надо поесть и спать.

Пока Артём на кухне грел пельмени, я стелил на диване в гостиной. Чистое, мягкое бельё, лишняя подушка. Для кого я всё это держал? Надеялся, что когда-нибудь здесь будет спать Стёпа? Может быть. А сегодня здесь будет спать чужая девочка, впутанная в драму взрослых.

Я подслушал их тихий разговор на кухне.

– Бабуля, наверно, сильно волнуется, — сказала Алёна тоненьким голоском. Умная девочка. Чуткая. И она была абсолютно права. Артём говорил что-то успокаивающее, но в его голосе сквозила та же вина, что грызла и меня каждый раз, когда я думал о сыне.

Он уложил её, и она почти мгновенно уснула. Артём сел рядом на пол, смотря на неё с таким выражением лица, которое я у него раньше не видел. С тревогой, нежностью, преданностью и настоящей любовью.

Я принёс ему пиво. Мы ушли на кухню, оставив дверь приоткрытой.

– Ну, герой, рассказывай, что за бред ты удумал.