Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы она не рубила с плеча и смогла хотя бы попробовать, если не принять, то выслушать меня нормально. Понимаю, у неё травматичный опыт и воспитание принцессы, вокруг которой должен крутиться весь мир, ей сложно принять то, что не вписывается в ее понимание нормы, но мне казалось, я заслужила хотя бы толику участия и уважения своего ребенка.

Увы, ультиматум, собранные чемоданы и демонстративное хлопанье дверью, когда Оле стало понятно, что я не буду прогибаться под ее эгоизм — вот чем мне отплатили за то, что я всю свою жизнь положила ради ее с Денисом счастья. И нет, я не в претензии и не требую медаль на грудь, ведь это был мой выбор, но кажется, пришла пора признать, что он оказался неправильным по отношению к самой себе.

Естественно, напрашивается вывод: а какой тогда смысл продолжать в том же духе? Детям, конечно, так проще, но я у себя тоже есть. И пусть мне нечеловечески больно, плохо, и чувство вины разрывает на части, но я больше не хочу мириться с несправедливостью, неуважением и эгоизмом кого бы то ни было, даже если этот кто-то — мои собственные дети.

То, с каким пренебрежением Оля бросала мне свое «ладно папа» и «как ты впишешься в этот ряд» ранило очень сильно. Пусть я всегда знала, что мои близкие люди не слишком высокого мнения о моих способностях, талантах, да и в целом, обо мне. Моя закрытость, в чем-то робость и привычка уходить в тень, чтобы они чувствовали себя вольготно, воспринимались ими, как слабость, а я сама, как серая, ничем не примечательная мышь. Однако, наедине со своими детьми я позволяла себе быть открытой и искренней, уверенная, что дети видят меня настоящую за маской вечного холода и отстраненности. Увы, напрасные чаяния. С такой авторитарной семьей, как наша, детям сложно иметь критическое мышление, поэтому нет ничего удивительного, что Оля верит не своим глазам, а ушам, в которые отец и бабка долгие годы вливали картину мира, где мать — нечто, недотягивающее до уровня, с которым стоит считаться. Тем не менее, у меня была надежда, ведь моя девочка уже взрослая и пусть эгоистка, но все же не лишена эмпатии. Возможно, когда первые эмоции схлынут, она перестанет быть такой категоричной, но пока…

Пока мне невыносимо больно и страшно смотреть, как она уезжает. Чувство, будто наживую отрывают часть меня. Да и как иначе?! Это ведь моя доченька, моя кровиночка. Вспоминаю, как носила ее девять месяцев, как несмотря на немое осуждение родни, ждала ее рождения, как отдала ей всю себя и была рядом с ней во все периоды ее жизни: делила с ней все радости, горести и первые моменты. А теперь как, что? Что, если действительно не примет никогда?

В моменте, на волне обиды и негодования море было по колено, и хотелось послать всех к черту, но сейчас я в ужасе от самой себя. Стоит ли оно того?

— Мам, ты чего тут? — застаёт меня Денис заплаканную все там же — у окна.

Вздрогнув, вытираю поспешно слёзы и оборачиваюсь к нему. От резкого движения, меня мгновенно ведет, перед глазами темнеет. Я бы наверняка упала, но сын успевает схватить.

— Мам, тебе плохо? Вызвать скорую? — слышу перепуганный голос Дениски, привалившись к его груди.

— Все нормально, сынок, сейчас отдышусь и… порядок, — заверяю поспешно, хотя ни черта нормального в кружащейся вертолетом голове и подступившей тошноте нет.

— Тебе надо обратиться к врачу, нифига это не нормально, — будто читая мои мысли, заявляет сын.

Отстранившись, сглатываю тяжело и силюсь улыбнуться, тронутая его заботой. На фоне всеобщей анафемы она ощущается дождем посреди выжженной пожаром земли. Меня опять душит острый ком, поэтому спешу сменить тему.

— Тебе бы тоже не помешало. Выглядишь — жуть. Как себя чувствуешь?

— Все хорошо. Болит, конечно, но это нормально. Богдан отвез меня к знакомому доктору, тот свое дело знает, так что беспокоиться не о чем. Если хочешь, почитай заключение и рекомендации.

— Конечно, хочу.

— Ну, пошли, у меня в рюкзаке все бумаги.

Я киваю, но стоит сделать шаг, как меня вновь ведет.

— Лучше бы тебе о своем здоровье подумать, — цокает Денис, подхватывая меня под руку и направляя в сторону своей комнаты.

— Подумаю, — обещаю, втянув с шумом воздух, чувствуя, как потихонечку начинает отпускать.

— Ты и в прошлый раз так говорила.

— Ну, теперь, когда все уехали…

— Уехали? — сын удивленно приподнимает брови, а я отвожу взгляд. Черт! И зачем я это ляпнула? С другой стороны — перед смертью не надышишься, так или иначе сказать об отъезде пришлось бы. Проблема в том, что я пока не придумала, как объяснить произошедшее так, чтобы и не соврать, и не сказать правду.

— А чего это они? Собирались же послезавтра. И Оля тоже уехала? — разбирая неразобранный с тренировки рюкзак, бросает Денис на пол грязные вещи и достает скомканные листы. До меня доносится не самый приятный душок, но тошнит явно не от запаха, а от нервов.

— Мы поругались и… в общем, я выгнала бабушку, а остальные встали на ее сторону и уехали следом, — признаюсь, как на духу.

— Дела, — присвистывает Денис, сгребая свою тренировочную одежду в кучу. — Хорошо, что я спал.

Это уж точно, — хмыкаю про себя, изучая результаты обследования и заключение врача.

— И с чего весь сыр-бор? — отнеся одежду в корзину для грязного белья, спрашивает Денис, садясь рядом. От его вопроса нервы начинает коротить, а пульс зашкаливать.

Что сказать? Понятия не имею. Я еще не посоветовалась с психологом, но точно знаю, что врать — не выход, но и сказать правду тоже на данном этапе вряд ли лучшее решение, хотя бы просто потому, что я не готова к очередной ссоре и истерике.

— Это сложно объяснить, — тяну уклончиво, взволнованно теребя рукава кардигана. — Многое накопилось за годы. Сам знаешь, какие у нас с бабушкой отношения... Я не выдержала и указала на дверь.

— Странно, что ты до этого выдерживала, — понимающе хмыкает сын, что вызывает у меня удивление.

— Привыкла, наверное, — невесело усмехнувшись, пожимаю плечами, чувствуя, как глаза начинает жечь от вновь подступивших слез. Горько от осознания, насколько все во мне неправильно: то, что для многих обычные границы, для меня чуть ли не «подвиг» вселенских масштабов, решиться на который мне потребовались долгие годы унижений. И это чертовски страшно — очнуться однажды и понять, что прожил свою жизнь, будто в параллельной вселенной.

— А Оля с чего бабулю поддержала? Она же всегда повторяет, что та невозможная?

Вопрос на миллион. На миллион моих нервных клеток. И ведь не отвертишься. Денис в любую минуту может позвонить Оле, а та — из вредности все рассказать. У нас ведь о семье только мама должна думать, остальные же могут делать, что хотят. И снова такая злость берет от этой несправедливости и лицемерия моих близких людей. Впрочем, близкие ли они вообще?

— Мам? — заждавшись, поторапливает сын с ответом. Сглатываю тяжело и, понимаю, что как бы там не было, а стоит хотя бы подготовить почву, раз уж решилась отстаивать свое право на отношения с тем, с кем считаю нужным.

— Дело не совсем в бабушке, — аккуратно подбирая слова, отзываюсь тихо в надежде, что Денис устанет от этого неловкого разговора и займется своими делами, как он всегда делает. Но, видимо, сегодня не мой день.

— А в чем? — продолжает сын допрос, сверля меня недоуменным взглядом.

Втягиваю с шумом воздух, будто перед прыжком без страховки и признаюсь едва слышно:

— В моей личной жизни.

23. Лариса

— М-м, ясно, — тянет сын и неловко отводит взгляд, я же едва сознание не теряю от совершенно непонятной мне реакции.

— И-и все? — уточняю удивленно.

— А что мне еще сказать? — поджав губы и слегка покраснев, пожимает Денис плечами, явно не горя желанием продолжать этот разговор.

— Не хочешь обсудить? — предлагаю осторожно, не зная, как еще развить тему, хотя малодушно хочется ее закрыть, тем более, что сын совсем не против.