Его рука на моей талии. Тяжёлая. Спокойная. И вдруг он говорит:
— В средней школе я хотел стать пианистом.
Приподнимаюсь. Смотрю в его глаза. Он касается ладонью моего лица. И начинает говорить.
— Родители отдали меня в музыкальную школу в шесть лет. Я тогда всё время что-то напевал. Постоянно. Любую мелодию повторял с первого раза.
Он чуть усмехается.
— Отдали на фортепиано. Решили — пусть попробует.
Я смотрю, как он вспоминает. Черты его лица расслабляются. Будто на секунду возвращается в то время.
— Мне понравилось. Сразу. Дополнительные занятия, конкурсы, концерты. Мне было мало обычных уроков.
Я представляю маленького Платона — серьёзного, упрямого, с морщинкой между бровей.
— Я засыпал с гаммами в голове. Просыпался — и шёл к клавишам. Они купили домой фортепиано. Настоящее. Чёрное. Я почти не отходил от него. Мог играть часами. Мама сначала гордилась. Всем рассказывала.
Его пальцы непроизвольно двигаются по одеялу. Будто помнят. Он замолкает на секунду. И голос твердеет.
— А потом мне пришлось выбирать: профессионально заниматься музыкой или отказаться.
Он смотрит прямо на меня.
— Мама сделала этот выбор за меня. Музыка — несерьёзно. Финансистом я заработаю больше.
Я не знаю, что сказать. Слова застревают у меня в горле.
— Таких решений было много. Но это… запомнилось.
Он говорит спокойно. Но я слышу, как он себя сдерживает.
Поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладонь.
— Не делай выбор за меня. Я знаю, чего хочу. И кого. Я это не переношу. Поняла?
— Да, — шепчу.
— Тебя ещё что-то беспокоит?
Я смотрю ему в глаза.
— Нет.
Вру.
Он притягивает меня ближе.
— Мы подходим друг другу. Точка.
Он произносит это так, будто ставит печать.
— А теперь спи. Рано вставать.
Я закрываю глаза. Засыпаю почти по приказу.
И во сне мне снится его мать. Её холодный взгляд. И рояль. Чёрный. Закрытый. На котором больше никто не играет.
Глава 40 Виктория
Помешиваю соус и понимаю, что делаю это уже третью минуту подряд. Он давно готов.
Стёпа в комнате гремит роботами. Что-то падает. Потом торжествующий крик:
— Победа!
— Тише, — отвечаю автоматически. И сама улыбаюсь.
Сегодня он приедет ко мне. Впервые. Не в ресторан. Не в офис. Не в его огромную квартиру с панорамными окнами.
Сюда. В мою маленькую кухню, где стол чуть шатается, если на него облокотиться слишком уверенно. Моя ванная — примерно как его гардеробная. Но если честно, меньше. Диван в комнате раскладывается с характерным скрипом, и если он ляжет на него во весь рост, его пятки будут свисать.
Платон не создан для моих квадратных метров. Он создан для панорамных окон. Для потолков в три метра. Для воздуха, в котором много пространства.
А у меня — узкий коридор, где вдвоём уже тесно. Полка с детскими рисунками. И холодильник, который гудит по вечерам, как старый автобус. И всё это он сейчас увидит.
Ловлю своё отражение в микроволновке. Щёки розовые. Глаза блестят.
Мне тридцать пять. А я волнуюсь так, будто ко мне впервые придет мальчик из параллели.
Господи.
Звонок в дверь раздаётся так резко, что я вздрагиваю.
— Ма-а-ам! — орёт Стёпа.
— Я открою!
Вытираю руки о полотенце. Ладони всё равно влажные. Открываю.
Он стоит на лестничной площадке. С цветами. С коробкой торта, прижатой к боку. В тёмном пальто. Волосы чуть растрёпаны — видимо, ветер.
Я просто смотрю. Он здесь. В моём подъезде. На фоне облупившейся стены и старого лифта, который иногда застревает между этажами.
— Привет, — говорит спокойно.
У него это выражение — чуть насмешливое. Почти ленивое. Будто всё под контролем. Но я вижу, как он крепче сжимает коробку. Как на секунду задерживает взгляд на мне.
И понимаю — нет. В его идеальном мире сегодня тоже штормит.
— Это банально, — отмечает он с полусмехом
— Что?
— Цветы и торт.
Чёрт, какой же он дурачок. Это всё, что мне нужно.
— Это очень приятно, — тихо отвечаю.
Он протягивает букет. Неловко.
Платон. Волнуется. В моём коридоре.
Он здесь смотрится… слишком большим. Его плечи почти касаются стен. Моё пространство вдруг стало меньше.
— Проходи, — говорю я.
Он разувается аккуратно, ставит обувь ровно. Серьёзный. Собранный. Как будто пришёл на важные переговоры. От этого мне становится смешно.
— Стёпа! — зову я. — Покажи Платону, где можно руки помыть.
Сын вылетает из комнаты и останавливается, разглядывая гостя.
— Привет.
— Привет, — отвечает Платон спокойно.
Стёпа смотрит на него снизу вверх. Изучает. Платон — сверху вниз. Тоже изучает.
— Пойдём, — наконец говорит Стёпа. — Я тебе кое-что покажу.
Платон кивает и идёт за ним. Я возвращаюсь к плите, но не готовлю — слушаю. Голос Стёпы. Низкий спокойный голос Платона. Вода шумит в ванной.
Все выглядит так, словно он просто вернулся. После долгого дня. Туда, где его ждут. Я ловлю эту мысль — и замираю. Слишком быстро. Слишком близко к чему-то настоящему.
Когда я вхожу в комнату, они уже на полу. Платон в брюках сидит на ковре и внимательно слушает объяснения про боевого трансформера.
— Он стреляет лазером, но только если нажать вот сюда, — показывает Стёпа.
— Серьёзная система, — кивает Платон.
Прислоняюсь к стене и смотрю. Мне хочется смеяться от умиления.
— Кушать, — объявляю.
За ужином Стёпа рассказывает про школу, не давая нам вставить ни слова. Платон слушает. А я любуюсь им.
— Всё, — объявляет Стёпа, отодвигая тарелку. — Теперь турнир.
— Турнир? — приподнимает бровь Платон.
— В шашки. По-взрослому. Поддаваться нельзя, — заявляет Стёпа.
— Никогда, — спокойно отвечает Платон.
Через десять минут:
— Это нечестно! — возмущается сын.
— Почему? — ровно.
— Ты специально!
— Я выиграл.
Стёпа сжимает губы. Глаза влажные. Я наклоняюсь к Платону:
— Можно иногда чуть-чуть поддаться.
Он смотрит на меня.
— Зачем?
— Потому что ему шесть.
Платон переводит взгляд на Стёпу. Тот делает вид, что расставляет шашки старательно заново. Платон выдыхает. Почти незаметно.
— Реванш, — говорит наконец.
Вторую партию он проигрывает. Незаметно. Стёпа счастлив. Складывает шашки в коробку, смотрит на Платона внимательно. Когда он молчит и так внимательно смотрит — всё, идея уже родилась.
— А ты маме начальник?
Я замираю. Платон переводит взгляд на меня. Потом на него.
— Да, — спокойно отвечает.
Стёпа хмурится.
— И она у тебя работает?
— Работает.
— Хорошо?
Я уже кусаю губу, чтобы не засмеяться. Платон делает вид, что серьёзно размышляет.
— Обычно да.
— Обычно? — прищуривается Стёпа.
— Иногда спорит, — добавляет он.
Я пинаю его ногой. Стёпа не замечает.
— А зарплату ты ей платишь?
Тишина. Я уже отворачиваюсь, чтобы не рассмеяться в голос.
— Плачу, — кивает Платон.
— Много?
— Достаточно.
Стёпа смотрит на меня. Потом снова на него.
— Если она хорошо работает, значит, надо платить больше.
Я всё-таки фыркаю. Платон не теряется.
— Я подумаю над премией, — говорит серьёзно. — За перевыполнение плана.
