Я не выдержал, взмахнул ладонью и по губам…
Жене…
Глава 37
Марина.
Егор задел мои губы кончиками пальцев.
Невесомо.
– Молчать. Молчать, женщина. Молчать. – Произнёс он дрожащим голосом.
Я настолько оторопела, что реально замолчала. Потому что такого никогда не было. Это не было больно. Это просто был как дуновение ветра, которое заставило включиться сознание, но оно по спирали снова улетало в небытие.
– Ты чего это сделал? – Дотронулась пальцами до своих губ и тяжело вздохнула. – Ты чего это сделал?
– Я сделал то, что должен был сделать в самом начале – привести тебя в чувство. – Егор был бледным, как полотно.
Мне казалось, что у него в темно-русых волосах с оттенком каштана седины прибавилось на полголовы. И дрожащие пальцы, которые смыкали до посинения руль, говорили о том, что ему дерьмово.
Примерно так же, как мне. Только у него нет волшебной ладони, которая, нет, не легонечко дотронется до губ, а втащит как следует по голове.
Двое в машине. Один выживший. Авария на мосту – это значит, она ехала домой. В загородный дом.
И меня снова скрутило спазмом неконтролируемой боли. Я бездумно обводя взглядом дорогу, машину, Егора, не могла прийти в себя. Мне казалось, это что-то выходящее за рамки, это непонимание и шок одновременно. Это страх.
– Если с ней что-то случилось…
– Марина, хватит! – Заорал на светофоре на меня Егор. – Хватит! Я тебя прошу, хватит! Замолчи! Замолчи! Замолчи! Ты чего добиваешься? Ты чего добиваешься? Хочешь, чтобы мы не доехали? Мы не доедем! Я тебе и так это могу сказать! У меня ребёнок в аварию попал! – Произнёс он, и я увидела, что на меня впервые за долгое время посмотрел мой муж – мой Егор. В глазах просветление и хрусталь от слез. – Ты, твою мать, понимаешь? У меня ребёнок… У тебя ребёнок… Ты чего здесь доводишь ситуацию до абсурда?
Он говорил, проглатывая звуки, и смотрел на меня глазами моего мужа, когда-то недовольного, когда-то рассерженного, когда-то пьяного до лихого безумства. Как будто бы нам восемнадцать лет.
И от этого дыра в груди только сильнее разрасталась. Потому что вот он сейчас настоящий был. Тот, который до одури боялся за свою дочь.
– Я тебя ненавижу. – Произнесла по слогам, стараясь сдержать истерику. Но ни черта не выходило. – Егор, я тебя ненавижу. Все из-за тебя.
– Я знаю, что все из-за меня. Чего ты сейчас хочешь? Чтобы я вылез из машины и пулю себе в лоб пустил? Блин, Марин, я пущу. Если с моим ребёнком что-то случилось, я пущу себе пулю в лоб, понимаешь?
Я зажмурила глаза, вытерла слезы.
Следующий светофор был в молчании. Егор ударил ребром ладони по рулю и растёр глаза.
– Все может быть не так, как мы оба думаем. – Решил успокоить меня. – Вполне может быть то, что вся ситуация выглядит не так. И я не знаю, не понимаю. Вероятно, это стечение обстоятельств. Какого черта она вообще поехала за город, я не знаю, Марин.
Егору говорить было тяжело. Он через раз вздыхал, и грудь конвульсивно дёргалась.
– И не надо мне здесь говорить о том, что у меня запасные дети есть. Не надо. Я своих детей люблю одинаково. Я не считаю, что кто-то мне кого-то может заменить. – Он резко отвернулся, стараясь спрятать от меня своё истинное лицо, и тяжело вздохнул. – Андрюха – нормальный такой. Только перегибает временами настолько сильно, что я даже не знаю, как контролировать это. Хочется подойти, втащить ему по лбу. Да понимаешь, что уже все выросло. А то, что выросло – все моё. Потому что я дурным примером для него был. Вадим. Вадимка. Вадимка – знаешь, как этот, сам себе на уме игрок. Такой смешливый. Вроде со всеми соглашается, да ни черта никого не поддерживает. Сам себе на уме.
Егор говорил это и сглатывал часто. Кадык дёргался. В машине, вместо того чтобы пахнуть салонным ароматизатором, сейчас пахло болью. Она почему-то расцветала запахами холодного железа и медицинского спирта. Не знала, откуда это дурацкое сравнение.
– Любка – маленькая моя первая девчонка в стаде пацанов. Разбойница. Знаешь, что кричала мне утром? “Если тебе так нужна нормальная каша – не надо было с мамой разводиться”.
Егор произнёс это писклявым голосом, и у меня все пазлы сложились воедино: она поехала не с папой жить, а поехала папу образумить. Она поехала докричаться до папы, раз мама не хочет её слышать.
– Маленькая такая. – Шёпотом произнёс Егор.
А я сейчас понимала, что да, маленькая, махонькая, самая, которая в отчаянной попытке быть пластырем для семьи крутилась, как только могла.
– Назар… Нет, я помолчу. Про Любу скажу. Люба – правильная. И мы с ней повздорили. Когда она уезжала, рявкнула мне о том, что я какую-то фигню творю, и побежала по лестнице. Я ей ещё: остановись, остановись, твою мать. – Егор не выдержал и ударился лбом в руль. – Марин, ты понимаешь, что сейчас происходит? Если последние слова, которые услышала моя дочь, “остановись, твою мать” – я выйду, себе пулю в лоб пущу. Понимаешь, Марин?
Я опустила глаза и попыталась сдержать слезы.
Да ни черта не вышло. Сопли ещё ручьём текли.
А город замирал в вечерних пробках, мешая доехать до больницы. Я закусила запястье, чтобы не заорать. Егор вывернул руль в другую сторону. Выехал на встречку и втопил газ на полную. Я, сгорбившись, сидела, обнимая себя за плечи. Мне казалось, что это пережить невозможно. Потому что ребёнок – это то единственное, что держит на земле любого родителя. Матери готовы перешивать свои свадебные платья, чтобы было из чего сделать костюм снежинки. Отцы ходили с ободранными ладонями из-за того, что учили детей кататься на велосипедах.
Егор резко тормознул в нескольких метрах от больничного забора, ударил ладонью по рулю и, покачав головой, произнёс:
– Если там сейчас все дерьмово – я так же лягу, Марин. Я тебе точно говорю.
Глава 38
Марина.
Эти несколько метров до больничного забора, а потом по скверу, через пару корпусов до приёмного покоя, мне казались какими-то бесконечными. Егор шёл не тормозя, только периодически замедлялся, чтобы я могла догнать его. В конце концов у него лопнуло терпение, и он, подхватив меня под руку, потащил за собой, наплевав на то, что я не успеваю, что у меня ноги заплетаются. Но это однозначно было только от того, что я не знала, к чему готовиться. Я не представляла, что будет, когда мы окажемся в больнице.
А в больнице было плохо. Медперсонал носился. Я не понимала, что за авария такая была на мосту, что в больнице было настолько все забито. Приёмный покой в это время обычно находился в тишине и спокойствии.
– Нам надо узнать. Люба Донская. – Подошла я к окошку регистратуры, и девушка взмахнула рукой, намекая на то, чтобы мы прошли дальше.
Егор тяжело вздохнул и дёрнул подбородком. Он явно хотел сейчас рявкнуть. Он очень сильно сдерживал себя для того, чтобы просто не разнести бедного регистратора в пух и прах. Я знала, как он умеет это делать.
Вадим, когда ему было восемь лет, навернулся на велосипеде и сломал ключицу. Егор принёс его на руках в больницу. Когда понял, что никто не реагирует, а у него ребёнок плачущий на руках, то его взорвало. Я как раз успела приехать к моменту, когда он стоял и отчитывал медиков по поводу небрежности и халтуры. Все тряслось, дрожали стены. Мне тогда стоило немалых трудов заставить его хоть немного сбавить обороты и успокоиться. А всё потому, что его ребёнок плакал. Вадим два месяца щеголял в гипсе, научившись даже в нём ползать по-пластунски. Ребёнку этот гипс не доставлял никакого дискомфорта, в то время как Егор материл себя последними словами, что не удержал и не досмотрел.
Так и сейчас: я видела, как у него кровью наливались глаза, и понимала, что что-то однозначно дрогнет: либо больница, либо он сам.
Когда мы зашли в зону приёма пациентов, я все также перегнулась через стойку.
