С раздраженным рыком я отхожу от регистратуры. На меня с испугом смотрит молодая женщина с большим беременным животом. Прижимает к груди папку с документами, отходит в сторону, давая мне пройти.
Возможно, я и правда выгляжу жутко.
Но меня просто выбесила вся эта ситуация с распространением личной информации о ребенке Агаты. Я все понимаю. Подружки очень часто делятся друг с другом чем-то личным, сплетничают и обсуждает всех вокруг. Но это приемлемо только в том случае, если дело не касается чужой жизни и чужих проблем со здоровьем.
К тому же, эта Кустова врач. И она будет жестоко наказана. Как и вся эта женская консультация, на которую я могу легко подать в суд за распространение информации.
Я размажу их, как жалких букашек.
Застываю у стены и шумно выдыхаю. Закрываю глаза, втягиваю ноздрями воздух, и меня просто прошибает мелкой дрожью, когда чувствую на себе едва уловимый запах корицы.
Приятный, теплый, мягкий.
Духи Агаты впитались в воротник моего пальто.
Я вновь вдыхаю сладковатый запах и растворяюсь в болезненной пустоте. Скриплю зубами, чувствуя раздражение.
Я понимаю, что слабость моей жены ничего не значит. Она переживала за малышей, которых носит под сердцем.
Ее ломало от неизвестности. Врагу не пожелаешь почувствовать на себе ледяное дыхание беды, стоящей за спиной. Агата была в подвешенном состоянии и ждала своего приговора.
Поэтому она дала слабину и оперлась на мое плечо головой. Поэтому закрыла глаза и позволила мне держать ее за подрагивающую от страха руку.
Я чувствовал, как бьется ее взволнованное материнское сердце.
И потом меня накрыло лавиной ослепляющего счастья, что с малышами все хорошо, и диагноз не подтвердился. Накинулся на жену с болезненным скомканным поцелуем.
Она позволила.
В моменте она вновь стала для меня той слабой девочкой в воздушном платье, которая искренне улыбалась и любила меня больше жизни. Той девочкой, для которой молодой парень, толкающий по полю заглохший мотоцикл был настоящим, мать его, суперменом.
Но сейчас это ничего не значит.
Агата дала слабину из-за стресса и эмоциональных качелей. Сначала переживала за свою беременность, потом от облегчения разрешила мне прижать ее к себе.
Это не меняет того, что наша семья находится на обломках любви из-за моего эгоизма и раненного мужского самолюбия. И Агата ко мне не вернется, не воспылает той терпкой и светлой любовью, которую я собственноручно добил своей подлой изменой.
— Добрый день, — строгая высокая женщина окидывает меня сканирующим недоброжелательным взглядом. — Я Татьяна Васильевна Зайцева. Главврач.
— Отлично, — говорю тихо, но голос получается устрашающе рычащим. — Я хочу обсудить профессионализм одной вашей сотрудницы.
— Не в коридоре же, — Зайцева мягко улыбается. — Пройдемте в мой кабинет.
Пока идем по коридору, я осматриваюсь.
На стенах висят картины с красивыми младенцами и плакаты с надписями — «Мамочка, сохрани мне жизнь, мое сердце уже бьется».
Морщусь. Бедные женщины. У некоторых внутриутробно обнаруживают пороки развития детей, причем серьезные. Направляют их на аборты. А тут эти жуткие плакаты и розовощекие здоровые бэйбики.
— Хотите чаю? — интересуется Татьяна Васильевна. — Или, может, кофе?
Она распахивает дверь в свой кабинет.
— Не хочу.
— Присаживайтесь, — жестом указывает мне на стул.
Сама усаживается напротив.
— Я вас слушаю.
— У вас работает молодая сотрудница. Кустова. И она не умеет держать язык за зубами, хотя врачи обязаны…
— Как вы сказали? — главврач хмурится. — Кустова?
— Кустова, — спокойно киваю я. — И я требую, чтобы ее незамедлительно уволили с желтым билетом. Тогда я не буду писать заявление в прокуратуру и…
— Молодой человек, — с доброй усмешкой прыскает Татьяна Васильевна. — Я извиняюсь, но у нас нет в штабе Кустовой. Вы уверены, что не напутали?
Острая игла недоумения пронизывает мой мозг.
— Кустова? У нас такая никогда не работала… даже похожих фамилий нет. Есть Косточкина.
— Косточника молодой врач ультразвуковой диагностики?
— Косточкина — психолог. И она уже две недели как в отпуске.
Тень злости падает на воспаленное сознание. Выходит, Светочка меня обманула. Нет никакой Кустовой.
Тогда как эта мерзавка узнала про подозрение на синдром Дауна у ребенка моей жены?
Глава 32
— Мам, ты дома? — голос Машеньки мурлыкающий и ласковый.
— Дома.
Я переворачиваюсь на постели и поднимаюсь. Ноги по привычке сую в теплые тапочки, тихонько шмыгаю носом.
Я не плакала. Но от грустных мыслей мне опять было тоскливо и больно. Когда-нибудь это обязательно закончится. Не может быть такого, чтобы я не перестала скучать по прошлому.
Сегодня я дала слабину. Изнутри пошла трещинами, когда Николай вновь прижал меня к себе. И почувствовала коварный укус ревности — он был с другой женщиной. С молодой красивой женщиной, которая тоже ждет от него ребенка. Эта мысль в очередной раз дала мне понять, что я все сделала правильно. Не осталась с Николаем, гордо ушла и собираюсь строить новую жизнь без него.
— Мам, я зайду к тебе через десять минут. И я не одна, — предупреждает Маша и сбрасывает звонок.
Я откладываю смартфон, подхожу к зеркалу и завязываю непослушные волосы в гульку на затылке. Стучу пальчиками по своим щекам, чтобы придать им хоть какой-то румянец.
Я бледная, как моль.
И я снова на больничном.
Я жалею себя.
Знаю.
И я знаю, что так нельзя. Наоборот, нужно было нагрузить себя работой, лишь бы не сидеть в одиночестве и не страдать. Но я почему-то не смогла. В этот раз не смогла.
Меня ужасно бесит, что я все еще думаю про своего мужа. И малыши под моим сердцем — это напоминание о нем. И я злюсь, что в голове густым треском прокатываются мысли о его любовнице.
Я ревную. И я впадаю в дикое раздражение и гнев. Я живой человек, который очень сильно любил мужчину и видел в нем весь мир.
Да, после аварии наша жизнь изменилась.
Но если бы мои искренние и сильные чувства к Коле тогда закончились, то сейчас мне бы не было так больно из-за его измен.
Дверь распахивается и гулко хлопает. Я вытираю ладони о край халата, натягиваю улыбку.
— Мама!? — слышу голос… Дашки.
— Мам, мы пришли, — вслед за ней раздается радостный писк Златы. — И мы не с пустыми руками!
Сжимаю пальцы в кулаки так, что ногти царапают кожу. Медленно моргаю. Я не ожидала.
— Мам? — Маша входит в спальню и встречается с моим обеспокоенным взглядом. — Привет.
— Привет.
— Мам, я пирог испекла, давай чай пить! — Златка показывает мне коробку и улыбается.
— Девочки…
— Ма, а ты чего такая бледная? Господи… — причитает Даша. — Давай, сейчас болтать будем, как раньше, до всего этого ужаса. Хватит с нас этих обид. Мир?
Я облизываю пересохшие губы и в ступоре смотрю на своих дочерей.
— Мам, ну правда… — тихо шепчет Злата. — Мы же одна семья…
— Да, — согласно киваю я. — Да, вы правы. Значит, чай?
— Я поставлю чайник, — звонко выдает Маша.
И девочки идут на кухню. Их громкие и смешливые голоса в пространстве маленькой квартиры льются ручейками.
— Маш, а ты уже имя выбрала для ребенка? — интересуется Злата.
— Я же не знаю, кто у меня.
— А мы с Димой тоже никак не можем определиться. Кира Дмитриевна звучит как-то грубо, а Алина Дмитриевна вообще не сочетается.
— А мне нравится, — произносит Даша. — Кира Дмитриевна. Хорошо же, нет?
— А если Алиса?
— Или Доминика?
Закусываю губу и вхожу на кухню.
— Мам, как тебе Доминика Дмитриевна? — спрашивает Даша, переведя на меня хитрый взгляд.
Я пожимаю плечами.
— Девочки… — глухо шепчу я.
— Мам, а ты уже выбрала имя для мальчика? Мне кажется, Константин Николаевич очень круто звучит! — Злата по-хозяйски достает из настенного ящика кружки.
