Книжный бойфренд (ЛП) - Джей Дана

— Все в порядке? — тихим тоном уточняет он, искренне заботясь о моем комфорте.

— Да, звучит идеально, — отвечаю я, постепенно расслабляясь.

Официант уходит с заказом.

— У тебя здорово получается. Это напоминает…

— Одну из твоих книг? — перебивает он с понимающей улыбкой.

— Да, именно так, — признаю я. — Только я такого не писала.

— Может быть, прямо сейчас мы создаем эту историю вместе, — он поднимает бокал с вином, который только что налил официант, и произносит тихий тост. — За незабываемый вечер.

Я чокаюсь с ним, ощущая на языке прохладный, бархатистый вкус вина. Да, мы словно пишем новую главу, финал которой пока скрыт от меня. Но сейчас все складывается удачно. Возможно, это именно то, что мне нужно.

23

ВЭЙЛ

Вечер с Розмари словно из сказки — почти нереальный, идеальный. Мы смеемся и обмениваемся особенными взглядами, понятными только нам двоим. Вино идеальной температуры, а мясо буквально тает во рту. Каждый кусочек, каждый глоток — именно то, чего можно желать в такой вечер. Однако… меня что-то тревожит.

В дальнем углу ресторана сидит беременная женщина. Обычно я не обращаю на такое особого внимания — беременных можно встретить повсюду. Но сегодня все иначе. Мой взгляд невольно тянется к ней, хотя я этого не хочу. Что-то в ней притягивает меня, словно магнитом.

Розмари замечает мое рассеянное состояние. Ее рука мягко ложится на мою, возвращая к реальности своим прикосновением.

— Вэйл?

Я встречаюсь с ее вопросительным взглядом.

— А? — бормочу я, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Я отлучусь в дамскую комнату, — говорит она, поднимаясь.

Я провожаю ее взглядом, пока она пробирается между столиками, но мысли тут же возвращаются к той женщине. Она сидит там, смеется со своим мужем, пьет сок и с нежностью поглаживает округлившийся животик. Кажется, они проводят чудесный вечер. И вдруг, без всякого предупреждения, я ощущаю, как что-то пробуждается внутри меня. Чувство, которое я годами успешно подавлял. Чувство, которого я никогда не хотел признавать.

Маленький мальчик во мне, которого все считали давно умершим, внезапно оживает. Этот мальчик, переживший столько боли и научившийся молчать, чтобы не сломаться, вдруг вырывается наружу, становясь центром этого момента.

Я ясно вижу его стоящим возле стола беременной женщины. Его глаза широко раскрыты, он смотрит на нее почти умоляюще, словно пытаясь понять, что значит быть настолько любимым. И тут я вижу свою мать — ее холодные глаза, резкие слова, детство, которое я пытался забыть.

Затем он оборачивается ко мне. В его взгляде — печаль, которую я только сейчас замечаю. Я бы солгал, сказав, что был счастлив в детстве. Но я никогда не осознавал, что такое настоящая грусть.

До сих пор помню свой первый день в школе. Мне было почти восемь лет — слишком поздно для ребенка моего возраста. Мои родители не записали меня в школу не потому, что забыли, а потому, что им было плевать. Отдел социального обеспечения в итоге добился моего поступления. Без них я, вероятно, никогда не переступил бы порог школы.

Каждое утро я шел пешком — всегда пешком, потому что родители не хотели платить за автобус. Чаще всего я уходил голодным, потому что дома никогда не завтракал.

В животе урчало от голода, но мне было все равно — всем было все равно. Зима выдалась особенно суровой. У меня никогда не было нормальной куртки, а зимнюю обувь я донашивал за другими. Мои ноги краснели и немели от ледяного ветра, который свистел в моих тесных ботинках.

Ботинки были настолько узкими, что пальцы ног постоянно соприкасались, и каждый шаг приносил ощущение, будто кто-то втыкает иголки в ступни. Дороги часто были скользкими, я постоянно поскальзывался, падал и снова поднимался. Это стало обыденностью. Боль в ногах постепенно превратилась в постоянного спутника. В каком-то смысле она напоминала мне, что я все еще жив, хотя давно хотел сдаться. Но легче от этого не становилось. Снег набивался в обувь, и вскоре носки промокали насквозь.

В школе я был тем мальчиком, который всегда был плохо одет, вечно опаздывал и не поднимал головы, когда другие дети хвастались новыми вещами. Иногда уборщик разрешал мне заглянуть в “сокровищницу” — склад старых вещей. Там хранились поношенные пальто, выцветшие свитера, изношенная обувь — все, что осталось от учеников, покинувших школу. Мне разрешали выбрать что-нибудь, чтобы пережить холода. От вещей пахло затхлостью, и они часто были не по размеру. Но это было лучше, чем ничего.

Однажды я нашел пару ботинок. Они почти подходили по размеру — куда лучше моей прежней обуви. Тогда я испытал что-то похожее на радость. Но когда я надел их в школе в первый раз, раздался издевательский хохот: — Это же старые ботинки Бена! Он закончил школу год назад!

Я промолчал. Что тут скажешь? Как обычно, я опустил голову и позволил насмешкам пролететь мимо.

Но самым страшным была тишина в доме. Ни приветствия, ни простого вопроса: — Как прошел твой день? Лишь холодные стены и полное безразличие. Вечера сливались в одно безликое пятно, и никому не было дела до тяжести в моем сердце. Порой я спрашивал себя: замечает ли кто-нибудь, как с каждым днем я все больше ломаюсь? Заглядывает ли кто-нибудь за маску молчаливого мальчика, который каждое утро идет в школу без завтрака и в тесных ботинках? Но нет, никто этого не замечал.

И вдруг в моей жизни появился человек. Наша соседка. Она очаровала меня с первой встречи — однажды увидела на улице и предложила подвезти до школы. На улице царил холод, но в ее машине все было иначе. Там было тепло, а ее голос — мягкий шепот вместо жуткого крика. Она все чаще подвозила меня, и однажды, чуть не плача, поделилась, что ждет ребенка. Они с мужем долго пытались, и наконец их мечта осуществилась. Я чувствовал себя особенным, словно стал частью этого счастья.

На Рождество они пригласили меня к себе, и тогда я впервые познал настоящую радость. Ведь именно они в первый и в последний раз подарили мне рождественские подарки. Это были новые ботинки, теплая зимняя куртка и перчатки — все по размеру. А еще, словно этого было мало, они преподнесли мне книгу, единственную цветную книгу в моей комнате. И теперь я мог говорить с другими детьми на одном языке.

Дом соседей сиял праздничными огнями — гирлянды мерцали в окнах, а воздух был наполнен ароматом свежеиспеченного печенья. Я сидел там, постепенно оттаивая, чувствуя себя по-настоящему желанным гостем.

Теплый свет из их окон проникал в наш дом, озаряя мой маленький мир, который в остальном оставался таким темным и пустым. Часто я стоял у окна и наблюдал, как они смеются и сидят вместе за столом.

Рождество никогда не было для нас праздником. В моем детстве не существовало Санта-Клауса — мама рано открыла мне глаза на то, что это всего лишь сказка.

— И даже если бы он существовал, — сказала она однажды, — он бы никогда не навестил такого, как ты. Эти слова оставили в моем сердце неизгладимый след, но в те короткие минуты, проведенные с соседями, боль словно утихала. Хотя бы ненадолго.

Помню, как они позвали меня, когда красили детскую для будущей малышки. Комната была залита светом, а стены окрашены в нежные розовые тона. Я постоянно представлял, каково это — найти свое место в этой семье, стать частью чего-то прекрасного.

Я ненавидел возвращаться в наш дом. Ненавидел тишину, пустоту, ощущение, что я всегда был всего лишь обузой. С ними я чувствовал себя другим — возможно, любимым или хотя бы желанным. Это не была детская влюбленность и не взрослая привязанность. Это было что-то среднее — невинное увлечение иллюзией дома, который не был моим, но который я так хотел бы назвать своим.

И вот настал этот день. У них родилась дочка. Они назвали ее Лия. Мне позволили быть рядом, когда они возвращались домой, позволили увидеть крошечные ручки малышки и ее нежную розовую кожу. Казалось, что теперь моя роль — быть ее старшим братом. Но вскоре все изменилось.