Глава 42
Егор.
Мобильник завибрировал, и я, поморщившись, вытащил трубку из внутреннего кармана.
– Пап, ну ты где? Что нам делать? Что, просто сидим? – Нервно спросил Андрей.
– Да просто сидите. Кто хочет, может уходить. Я не вернусь.
– Пап, ну с Любой всё хорошо. Ты приедь, скажи, из-за чего ты всех собрал.
– А потому что гладиолус. – Выдавил я из себя нелепую шутку, и Андрей подвис.
– Бать, ты чего? У тебя там что-то случилось?
– Ага, случилось. – Выдохнул, тяжело опираясь о подлокотники и медленно вставая. – Я вот тут пересрался, что у меня ребёнок может не доехать до дома. Так что меня лучше сегодня не ждать. От меня пользы никакой не будет. И вообще, хочешь – сворачивай мероприятие. Ты там главный.
– Слушай, дядя Архип тут ходит, копытом стучит. Ему надо с Шишкиным договориться.
– Слушай, пошли Архипа на хутор бабочек ловить. – Предложил я вполне логичное.
Потому что Архипп хуже пиявки на заднице доводил своим присутствием и раскручивал ситуацию моего развода в какой-то ураган.
Ну, развелись мы. Ну, никто не святой. Я не святой. Маринка – святая, а я не святой.
Я гандон.
Я об этом громко, во всеуслышание сказал. Потому что настоящий мужик не может втихую там где-то потрахаться с любовницей и сидеть дрожать, как осиновый лист, в ожидании того, что узнает жена или не узнает.
Нет, ни черта, настоящий мужик поступает по-мужски. У меня произошло: я пришёл и сказал Марине обо всем. И не надо навешивать никаких розовых соплей на то, что: «ой, что-то там у него не так», как это делал сейчас Архип. Он прижал меня к стене, в надежде на то, что сейчас он бровями поиграет и я ему всю подноготную выложу: «ну ты скажи, может ты по пьяни, а может ты под наркотой был? Как тебя вообще угораздило? Ни кожи, ни рожи, ни мозгов. Я бы понял, если ты что-то одно бы выбрал в своей Ляле. А там же: тук-тук, сиди, сама открою».
А что я ему должен был сказать?
Я что, должен оправдываться за свои решения?
Настоящий мужик не оправдывается, а ставит людей в известность.
Злился я на Архипа из-за матери ещё. Злился, знал же, что слегла, и за все полгода не мог ни разу прилететь. Пусть не звездит мне здесь, что не мог прилететь. Мог прилететь. И с похоронами тоже прекрасно вышло. Как будто бы тяжело было написать Маринке пару слов о том, когда он прилетит. Что, мы не задержали бы похороны? Задержали бы. Но нет, ему просто наплевать было. А сейчас сидит, учит меня жизни: “да всё может быть не так. Да всё может быть по-другому”.
Как по-другому?
Как ссыкло, что ли?
Нет.
– Пап, ты меня пугаешь.
– Андрюх, давай будем немного здравыми людьми: о каких испугах можно говорить? Я взрослый мужик.
– Слушай, вот ты за Любку распереживался, вот так и я за тебя переживаю.
– За себя переживай. – Бросил я в трубку. – Я дал указания. Сказал, что делать. Зачем вот эти сопли развешивать кружевами?
Где-то Андрей жутко шибкий. Особенно в бизнесе. А где-то, как телёнок. Только и может, что на свою Камиллу рычать. Я вот сколько бы на Маринку не рычал, что-то она не особо у меня забитая оказалась. Она Рюриковичем меня называет. Я не удивлюсь, если она мне на следующий день рождения пришлёт корону картонную с бубенцами.
На свою жену бессмысленно рычать.
Андрей только и умеет, что на Камилку рычать.
Говнюк мелкий.
Я прошёл до кухни, открыл холодильник. Чувство было, как будто Маринка либо не готовила последние дни, либо сбегала в таких попыхах, что наплевала на все. В холодильнике мышь повесилась: десяток яиц на полке, молоко открытое уже давненько, творог этот лежит, смотрит на меня косым взглядом. Шваркнул дверцей. Пошёл на террасу.
Тихо так было, спокойно, как не было спокойно последние, наверное, полгода.
Каким бы ни было расставание, каким бы ни был развод, и плевать, что я такой смелый, правильный и вообще настоящий мужик – всё равно было дерьмово. Это когда чувствуешь, как будто бы от тебя кусок тела отрывают и не знаешь, считать себя инвалидом или как?
Ну как так без куска тела жить?
Мне было тяжело эти полгода. Мать болела. Дети не разговаривали. Маринка рычала. Я понимаю, что можно было всё сделать по-другому. Можно было сказать: “Марин, так и так. Я вот такое гандонище”. Но нет. Я никогда не любил оправдываться. Для меня это было показателем слабости, трусости. Мужик, который оправдывается, он сразу становится похож на щенка, который хвостиком виляет в надежде на то, что его не отлупят за нассаную лужу. Поэтому я всегда ставил в известность.
Я поднялся в спальню. Прошёлся, посмотрел на оставшиеся шмотки в гардеробе.
И эти дебильные, твою мать, свитера: длинные, объёмной вязки, тоненькие, как шаль. Такое зло взяло. Я схватил их с вешалки, тряхнул и на пол кинул. Ещё потоптался, как следует.
Вот со свитеров всё началось!
Идиотка!
Взрослая баба, а дура дурой!
Как будто ничего не понимает.
Да потому что просто ей было выгодно не понимать, не замечать, как я морщусь и как я ей тихонько говорю:
– Марин, тебе не шестьдесят лет, чтоб ты в свитера окуталась.
– Ой, Егор, ты тоже такие сказки говоришь мне сейчас, как будто бы не знаешь, что это современный стиль называется хьюги.
Хьюги-фируги!
По мне, баба должна выглядеть, как баба: всегда привлекательная, всегда возбуждающая. А вот это их хьюги – в жопу. Ничего я не понимал. И когда мне Люба: «пап, вообще-то это стиль кэжуал» – я тоже ничерта не понимал.
Топтал свитера до тех пор, пока дыхание не перехватило, перед глазами стали мушки мельтешить. Мне показалось, что голова закружилась. Опёрся плечом об одну из полок и выдохнул через рот.
Всё всегда начинается с конфликта.
Даже если этот конфликт невысказанный, не аргументированный и просто висит, как меч над головой.
Всё всегда начинается с конфликта.
Я косо посмотрел на оставшиеся вещи. А ведь платье свадебное не забрала. Как висело в дурацком чехле в самой глубине гардеробной, так и осталось висеть. Подошёл, дёрнул кофр, потянулся, а следом увидел под ним ещё один с моим костюмом. Тридцать три раза можно было просрать эти шмотки. Да и если честно, я бы не отказался от этого.
На Маринке было дурацкое платье: дешёвое самое, на которое денег хватило. Да и то брали с рук. А мне костюм купили в комиссионном магазине, типа с европы. Угу, так я и поверил.
И как-то противно стало от того, что глупости такие: платье с рук, костюм с комиссионки. Из фруктов на столе: яблоки да виноград у тётки на даче собранный.
Я тяжело выдохнул и пошёл из гардеробной.
К чёртовой матери этих призраков.
Остановился на выходе. Зеркальное, золотистое ведёрко, которое стояло в углу под сухой мусор, всякие этикетки, так и было пустым. Да только я медленно наклонился и поморщился – наша свадебная фотка в стеклянной рамке. Рамка разбита, фотку перечеркнуло паутиной трещин.
Сердце конвульсивно дёрнулось, пытаясь в последний раз запустить кровоток по венам. Я облизал пересохшие губы.
И ведь вот такое бывает, что до последнего держишься, страхам не даёшь пролезть в жизнь. Так и у меня было – Любу чуть было сегодня не потеряли. Держался за Маринку. Держался. А она стояла возле меня сама бледная, как смерть.
А когда всё обошлось, казалось бы, сердце должно было успокоиться, но нет, сердцу хватило одного точечного удара – разбитой фоторамки, которую просто выкинули в мусор.
Глава 43
Марина.
– Что? – Выдохнула я ошарашенно и шагнула вперёд.
Ляля этим воспользовалась и толкнула ко мне Назара, который тут же вцепился мне в штанину.
– Это вам. – Протянул он тихо и сипло, вытаскивая из кармана маленькую шоколадку «Киндер».
Я успела перевести на него взгляд, и в этот момент Ляля прыгнула в такси.
