— Ты со своим днк уже всех задрал.
— Помяни моё слово, Марин, — недовольно произнёс Архипп, ты— вот если сейчас в этой истории не разберёшься, она тебе так аукнется.
И ведь зараза двухметровая сглазил!
В обед следующего дня, когда я приехала на работу из такси вышла Ляля, держа за руку Назара.
— Малыш, все, идём к тёте Марине.
Я растерянно посмотрела на это, вскинула брови.
— Мне Егор объяснял, что если что-то произойдёт, в любом случае всегда привозить Назара к вам, так что вот привезла. И не думайте, что если вы вызовете опеку, как-то ситуация изменится, посидите и ничего с вами не случится. Я думаю, мы окажем друг другу услуги, тем более с учётом того, что вы мне испортили весь праздник вчера. И Егор со своим инсультом продолжает жизнь портить.
Глава 41
Егор.
Ох и язык у Маринки был!
Не язык, а жало самое настоящее!
И ведь вот всю жизнь так.
Да нет, я, если честно, тоже сам не сахар и не мед, а скорее такой хороший, настоявшийся гуталин. Но Маринка меня иногда с ума сводила. С годами у неё вообще исчезла какая-либо вот эта женская глупость, что ли. У неё все было очень прагматично, очень правильно, что в какой-то момент я сам стал замечать, что с ума схожу от этого. Мне все-таки хотелось, чтобы я немного возвращался домой, а не по-прежнему находился на работе. А с Мариной так не выходило. Марина очень чёткая женщина. Очень. И это, несомненно, в тандеме с таким мужиком, как я, был большой плюс. Это я плевался ядом. Марина ничем не плевалась. Марина стояла у меня тихонечко за спиной и так легонько, кончиками пальцев по плечу: "Егорушка, свет мой, хватит".
Но вот то, что мы, находясь в разводе сейчас, настолько не могли найти контакт, это меня просто удручало. Хотя нет, я бы подобрал другое слово, менее форматное и более матерное. Марина напрочь отказывалась от какого-либо контакта. Хотя я ничего плохого не сделал.
Ну да… Ну подумаешь, бухой завалился… Так, извините, у меня мышечная память сработала. У меня рефлексы. Я же, как собака Павлова, — чуть что, сразу к Марине, где какая беда — сразу к Марине.
И ведь дело не в том, что она там сидела, мне что-то объясняла. Нет. Так срабатывает ситуация, когда ты очень много лет вместе, когда что-то плохое происходит в твоей жизни и тебе надо приехать туда, где тебе было хорошо.
А похороны матери — это плохое. Особенно когда подспудно, червоточиной внутри, давило осознание, что виноват. Маринка вот как в воду глядела, когда объясняла, что не надо никому ничего говорить, не надо никого ни во что посвящать. Может быть, и права была — надо было тихо развестись. Но я же не умею тихо. Я же такая тварь, что если я накосячил, должен об этом сказать громко, чтобы не быть ссыклом ни в чьих глазах.
А я накосячил.
Я даже, когда объяснял, почему мы разводимся с Мариной, не обходил, не обтекал камушки, а прямо сказал: я изменил, и меня другая баба, поэтому я с Мариной развожусь.
Я не тот самый рыцарь, который куртуазно выражается перед дамами. Нет, ни черта. Потому что правду надо говорить. Какой бы она дерьмовой ни казалась и ни была. Я никогда не привык заворачивать эту правду в блестящую обёртку на случай, а вдруг прокатит и цианид окажется миндальным пралине.
Я сел в машину. Отдышался. Психанул, вспомнив, что не моя машина. А Маринка ещё и ключи не забрала.
И вот эти вот её все жесты, реплики: "Гнездо твоё оставила. Плодитесь, господин Рюрикович!"
Ох и садануло прям под ребро.
Садануло так, что тянуло и болело.
Вылез из машины. Поставил на сигналку. Ключи потом передам. Не буду же сейчас носиться по подъезду, подниматься к ней. Она же меня не пустит. Так ещё и скандал закатит. И ведь, как обычно, в своей любимой манере — молчаливый скандал. Будет стоять и назидательно смотреть, дескать: Егор, ты такую глупость совершил, что хоть стой, хоть падай.
Меня перетряхнуло. Вызвал такси. И ведь вот какая тупость: вместо того, чтобы ехать в свою городскую квартиру, такси вызвал на адрес загородного дома.
Совсем больной стал. Совсем старый стал.
Тряхнув головой, подумал, что съезжу, проверю дом. Если что, выдохну дома. Так от меня будет меньше беды в случае чего. А я понимал, что сейчас беда может быть. Меня сейчас как накроет отходником от того, что с Любкой все нормально, и я как начну беситься от всей этой ситуации, что полетят клочки по закоулочкам. А в загородном доме, считай, без машины, без всего — фиг вам я выберусь в город и буду носиться, нервы трепать.
Машина приехала быстро. Я плюхнулся на заднее сиденье, взмахнул рукой, намекая на то, чтобы поехали, и потянулся к бутылке минералки, которая стояла в бардачке на заднем сидении. Отпил и почувствовал, что аж мутило так, что проблеваться хотелось до невозможности. И весь вечер давление распирало грудь.
Зря, наверное, я все устроил. Надо было тихо, молча.
Да не мог я уже тихо, молча. Хватит.
До загородного дома ехали до банального долго. Казалось, что не доедем. Плюс эта дебильная пробка, которая была из-за аварии на южном мосту, перетянулась на северный мост, и все тоже прилично так встали. Писал Любе, промахиваясь по клавишам, как будто пальцы не слушались.
Это со мной впервые.
Вот пересрался, так пересрался.
Потому что понимал, что если с моей девчонкой что-то случится — я этого не переживу. Да с любым из моих детей, если что-то случится — я этого не переживу.
Мать сильно ударила. Она и так не особо крепким здоровьем хвасталась. А последние года вообще сдавать начала. Только благодаря Мариинке все было нормально. Она же такая у меня внимательная, правильная. Правильностью своей, наверное, и бесила меня всю жизнь.
Да, после почти тридцати лет брака как-то глупо об этом сейчас сетовать. Но Маринка много сил вложила в родителей: боялась за них, переживала. И я вместо того, чтобы яд свой сцеживать на похоронах, должен был ей руки целовать за то, что мать досматривала и сама в шоке была от этого.
Только больно, а когда больно — я себя не контролирую. Когда больно — я готов рвать и метать. И Марина это знает всю жизнь. Знала, что, как только у меня происходит какое-то дерьмо, я становлюсь чудовищем. И она с этим чудовищем жила. И это чудовище даже в какой-то момент принимало её праведность и свет, считая, что да, действительно надо где-то помягче. Вот с Вадимом, например, я был сильно помягче, чем с Андреем. Потому что Вадим младший. И несмотря на то, что сын — все равно надо быть помягче. А Вадим вон каким вырос — сам себе на уме. Тихонечко там что-то пш-пш-пш шепчется с мамкой, а папу по боку. Это Андрюху я закалял, как только мог. А он вон какая скотина выросла хитрожопая. Про Любу-то уж и говорить нечего. Любе ничего не скажи. Люба ещё в компании того, что у неё два старших брата, всегда была девочкой-ромашкой.
Когда я приехал в загородный дом, мне что-то совсем подурнело. Я с трудом открыл калитку, благо дело, на ключах от машины у Маринки висел ключ от дома. А то так бы черт знает, мастера на все руки вызывал бы. Сигналка запищала, противно врезаясь в мозг. Я не с первого раза, будто слепой, попал по кнопке, отключай её. Двинулся по тропинке к дому. В доме было неприятно пусто. Вроде бы лето, а сырость тянулась со всех сторон. Я прошёлся по первому этажу, отмечая, что что-то здесь было не то. Что-то настолько здесь было не то, что находиться неприятно. Вещи, раскиданные на диване. Лежит развороченный чемодан старый, а в нём мои шмотки. Тоже старые. Свитер синий, который Маринка любила. Она говорила, что в нём от меня пахнет лесом и кострами.
Я, как будто бы на шарнирах, передвигался по первому этажу. А потом засел в своём любимом кресле, закидывая ногу на ногу. Отбросил голову так, что она неправильно заломилась. В черепе что-то булькнуло противно.
Находиться в доме, где нет семьи — противно.
И больно…
