— Вот как, — протягиваю довольно, не скрывая удовлетворения. — Ты правда это сделала? И зачем?
— Теперь Лука не сможет достать прямые доказательства против тебя. Свидетелей тоже вряд ли найдет, — серьёзно объясняет она, мило насупив брови. — Я просила его не обращаться в полицию, выиграла время. Но если он всё-таки заявит постфактум, ты, главное, все отрицай. Я поддержу.
Последнее слово как удар под дых. Давно забытое чувство, когда ты кому-то нужен и о тебе по-настоящему заботятся, запускает застывший механизм внутри. Я вспоминаю, как это — быть любимым, ценным, важным. За короткий период, что мы были с Никой вместе, я получил от неё столько заботы и внимания, которое проявлялось в мелочах, сколько за всю жизнь не видел от самых близких.
Обычно это моя прерогатива — беречь, поддерживать, спасать.
— Давай договоримся, что ты больше не будешь играть в шпионов, — качаю головой, смахивая прядь волос с ее румяной щеки. — Я сам в состоянии все подчистить, если потребуется. Работа такая. А ты сыном занимайся и о себе думай.
Я открываю перед оскорбленной Никой переднюю пассажирскую дверь, любезно подаю ей ладонь, приглашая сесть в салон. Ловлю на себе недовольный взгляд колдовских зеленых глаз, парирую легкой, невозмутимой улыбкой, которая ещё сильнее ее злит.
— Пожалуйста, Данила, — с намеком и укором фыркает она, занимая свое кресло.
Я благодарен. Но не за видео, а просто за то, что мы снова встретились.
— Спасибо, — захлопываю дверь, не прекращая улыбаться.
Знала бы ты, Колючка, как мне тебя не хватало. И всего, что связано с тобой.
Руки отрублю каждому, кто обидит…
«Аккуратно. Без следов», — лаконично пишу ребятам по защищенному каналу связи. И как ни в чем не бывало сажусь за руль.
— Можешь отвезти нас к Насте? — чуть слышно просит она, борясь с неуместным стыдом.
— Для тебя я все могу… Почему не домой?
На автопилоте вскидываю голову, импульсивно проверяя Макса через зеркало заднего вида. Он молча сидит всю дорогу, нахохлившись и отвернувшись к окну. С тоской считает пролетающие мимо машины, размышляет о чем-то своем, но не плачет. Скорее всего, больше никогда ни слезинки не проронит. Отныне он мужчина в семье вместо отца. Я не понаслышке знаю, как ему сложно и хреново.
Развод родителей — это рубеж, который делит жизнь на до и после. Точнее, разрушает к чертям все, во что ты верил и к чему привык, в один миг сравняв с землей. Хочешь не хочешь, а приходится повзрослеть. Выбора нет — только долг перед теми, кого любишь.
— Я не хочу возвращаться к матери, — тихо признается Ника, ковыряя аккуратными ногтями пуговицу на пальто. Я перехватываю ее руку, провожу большим пальцем по костяшкам, крепко сжимаю. — Она специально Макса отпустила с Лукой, потому что мечтает свести нас вместе и отправить обратно в Сербию. Для нее семья — основа всего, даже если для меня это погребальная яма. Как мне доверять ей после такого поступка?
Она посматривает на меня исподлобья, ищет поддержки, снова напоминая дикого зверька, которого нереально приручить. Однажды у меня получилось, но я все потерял.
— Никак, — дергаю плечом. — Предавший однажды… — и осекаюсь, осознав, что для Ники я тоже невольно стал предателем.
— Вряд ли Лука успокоится. Скорее, сменит тактику. Даже если твои бандиты запихнут его в самолет, он вернется следующим рейсом. Ты же понимаешь, что мне от него не избавиться? По крайней мере, не сейчас, когда он в азарте. Лука должен сам перегореть, а я не могу предугадать, сколько времени ему для этого нужно. Я три года не давала ему ни малейшего повода, но… — отводит взгляд, смаргивая слёзы.
Украдкой она вытирает щеки тыльной стороной ладони, проглатывает сдавленный всхлип. Не хочет показывать мне свою слабость.
Чужой я для нее теперь.
— Да, понимаю, — мрачно соглашаюсь. — К Деминым, значит, — вздыхаю тяжело, притормаживая перед пешеходным переходом. Через дорогу семейная пара переводит детей-погодок, и я с завистью залипаю на них.
— Кроме сестры, мне больше не к кому ехать. Да и Михаил, думаю, не будет против.
— Командир вас, конечно, примет и разместит, но у них теперь многодетная семья. Вам с сыном будет не очень удобно.
— Это временно, — отрезает Ника, выпуская шипы. — Как только я сниму квартиру, мы переедем. Я сама не люблю быть обузой. Не беспокойся, я все продумала.
— Я тоже, Колючка, — решительно произношу, разворачиваясь на перекрестке. — У меня есть вариант лучше и безопаснее.
Я окидываю задумчивым взглядом ее и Макса. Сердце болезненно сжимается, будто они свои. Как их бросить на произвол судьбы? В чем-то я даже понимаю одержимого Томича. Иметь свою семью — это особый вид зависимости, от которой невозможно излечиться. Вместе с одиночеством накатывает невыносимая ломка.
— Я забираю вас к себе, — выдаю безапелляционно.
Пусть на самом деле они не мои, но я беру на себя ответственность за обоих. Потому что не разлюбил, как бы ни старался.
Глава 19
Николь
— Спасибо, Данила, но это исключено, — отчеканиваю ледяным тоном, стараясь скрыть бурю эмоций, бушующую внутри. — Мы не хотим стеснять тебя и… твою семью.
— Я живу один, — равнодушно бросает он, не сбавляя скорости. Значит, всё-таки в разводе. — Не заморачивайся, Колючка, в вашей ситуации это оптимальный вариант. Или ты меня боишься?
— Нет, — отвечаю, не раздумывая.
Хитрый прищуренный взгляд устремляется на меня. Пристально сканирует, будто проверяет на полиграфе. Сдержанная, удивленная улыбка трогает тонкие, жесткие губы. Удовлетворенно хмыкнув, Данила снова концентрируется на дороге, управляет джипом уверенно, но аккуратно, будто везет семью президента.
Его близость душит и одновременно пьянит. Затаив дыхание, я отворачиваюсь и открываю окно, впуская в салон прохладный осенний воздух. Перенесенный стресс обостряет чувства до предела. Самое страшное для меня — уязвимость, но именно ее я испытываю рядом с Богатыревым. Ощущение его защиты, как алкоголь, усыпляет все реакции и отключает разум.
Хочется плыть по течению. Хочется верить. Хочется наконец-то расслабиться.
Но нельзя. Мне это противопоказано.
— Ты как, боец? Остановиться надо?
Данила настороженно посматривает в зеркало заднего вида, сводит брови к переносице, с прищуром изучает Макса. Напрягшись, я оборачиваюсь.
— Нормально, — хорохорится сын, а у самого лицо бледное. — Но если маме надо…
— Да, давай остановимся на заправке. Меня немного укачало, — спохватываюсь, доставая влажные салфетки из сумки. — Макс, сходишь со мной?
— М-гу, — мычит, поджимая губы. Заметно, как он борется с тошнотой, но упрямо молчит.
Мой сын никогда не признается, что ему плохо, до последнего будет сидеть смирно с невозмутимым лицом, потому что жаловаться и плакать, по его мнению, не по-мужски. Зная его, мне приходится хитрить.
Кажется, Богатырев тоже разгадал поведение Макса, потому что без слов включает кондиционер, берет из бардачка бутылку минералки и, придерживая руль одной рукой, вторую протягивает назад.
— Сделай глоток, — командует.
Сын беспрекословно исполняет приказ, как солдат.
— Спа-сибо, — выдавливает из себя.
Данила оперативно находит место для парковки и, едва притормозив, тут же выходит из машины, распахивает пассажирскую дверь. Я не успеваю опомниться, как Макс оказывается на улице, складывается пополам над пакетом, возникшим из ниоткуда, а потом дышит глубоко, пока Данила сбрызгивает ему лицо водой и дает попить.
— Не дрейфь, боец, у нас на флоте половина команды от морской болезни страдала, — бодро приговаривает он, опускаясь на одно колено к моему мальчику, и без тени брезгливости вытирает ему обескровленные губы салфеткой.
— А вы? — Макс с восхищением рассматривает своего спасителя.
— Я — нет, — усмехается тот и, покосившись на меня, виновато добавляет: — Но у меня столько других недостатков, что лучше бы тошнило.
