Развод. Мой главный рецепт – месть - Вестова Лея

– Что он понимает! – перебил Геннадий. – Ирина договорилась с «МясоПромом» о поставках. Это же гигант! Они дают нам уникальные условия, а этот… тормозит процесс! Придется с ним что-то решать. Нам нужны люди, которые смотрят в будущее, а не в прошлое.

И в этот момент я впервые почувствовала настоящий, ледяной страх. Не за себя. За завод. Петрович был не просто сотрудником. Он был хранителем наших традиций, нашей души. Уволить его – означало вырвать сердце из нашего дела. И я поняла, что пока я лежу здесь, беспомощная и слабая, там, в моем мире, происходят необратимые, страшные изменения.

Я начала бороться. Не за жизнь – за возвращение. Каждый день был преодолением. Я заставляла себя есть безвкусную больничную кашу. Делала дыхательную гимнастику, превозмогая боль в легких. Училась заново ходить по больничному коридору, держась за стенку. Медсестры смотрели на меня с удивлением: «Татьяна Александровна, у вас невероятная воля к жизни». Они не знали, что мной движет не воля к жизни, а воля к борьбе. Я должна была вернуться. Вернуться и спасти то, что еще можно было спасти.

В день выписки Геннадий встретил меня у входа в больницу. Он снова был с цветами. И с той же фальшивой улыбкой на лице.

– Ну вот, – сказал он, открывая передо мной дверь машины. – Наконец-то ты дома. Все уже заждались. Особенно Ирина. Она так переживала за тебя.

Он говорил, а я смотрела на него и видела чужого человека. За эти три месяца он окончательно перешел на другую сторону. На ту, где были красивые, молодые «менеджеры по развитию», «гениальные» идеи и большие, легкие деньги. А я со своими «допотопными ГОСТами», со своими принципами и своей любовью к делу осталась в прошлом.

Мы ехали домой, и он без умолку рассказывал о том, как Ирина «спасла» завод. Как она нашла новых поставщиков, как «оптимизировала» расходы, как подготовила «прорывной» контракт с «МясоПромом».

– Ты будешь в восторге, Тань, – говорил он, не глядя на меня. – Это совершенно новый уровень. Мы выходим на федеральный рынок!

Я молчала и смотрела в окно. За ним проплывали знакомые улицы, дома, деревья. Но я видела их по-другому. Как будто пелена спала с моих глаз. Я видела мир таким, какой он есть – жестоким, прагматичным, где нет места сантиментам. Где больного и слабого сбрасывают со скалы, чтобы не мешал идти вперед.

Когда мы подъехали к заводу, я попросила его остановиться. Дым из труб наших коптилен поднимался в серое осеннее небо. Мой завод. Моя крепость. Мое поле боя.

– Я выйду здесь, – сказала я.

– Зачем? – удивился Геннадий. – Поехали домой, тебе нужно отдыхать.

– Я уже отдохнула, – ответила я, открывая дверь. – Пора возвращаться к работе.

Я вышла из машины и пошла к проходной, не оглядываясь. Я чувствовала на спине его удивленный, растерянный взгляд. Он еще не понял. Он все еще думал, что я – та слабая, больная женщина, которую он оставил три месяца назад. Он не знал, что из больницы вышла другая Татьяна. Закаленная болью. Заряженная яростью. И готовая к войне.

Глава 3

Возвращение на завод было подобно тому, как археолог впервые входит в разграбленную гробницу. Я стояла на проходной, все еще чувствуя слабость в ногах после трех месяцев больничного плена, и смотрела на знакомые кирпичные стены, на высокую трубу коптильного цеха, из которой по-прежнему валил густой дым. Мой завод. Дело всей моей жизни. Но что-то изменилось – не в архитектуре зданий, а в самом воздухе, который стал разреженным, чужим. Даже родной аромат копченостей и специй, всегда действовавший на меня как целительный бальзам, сегодня царапал горло острыми нотками тревоги.

Старый Семеныч на проходной вскочил при моем появлении, глаза его расширились от удивления.

– Татьяна Александровна! – в его голосе смешались радость встречи и какой-то неловкий испуг. – А нам сказали…

– Что сказали? – голос мой, ослабленный болезнью, прозвучал неожиданно твердо.

– Да так… что вы надолго в санаторий уехали, восстанавливаться… – он смутился, отводя глаза.

Значит, легенда уже была готова. Удобная версия для персонала: я слабая, надолго выбывшая из строя женщина, которая нескоро вернется к делам. Очень продуманно.

Шла я по знакомой территории с трудом – ноги словно налились свинцом, в груди поднималась легкая одышка, напоминая, как близко к краю пропасти меня занесло. Но спину держала прямо, не показывая слабости. Чувствовала на себе взгляды, и каждый из них рассказывал свою историю. Рабочие старой закалки, те, кого я помнила еще мальчишками, кивали с робкой надеждой в глазах. Новые лица – а их оказалось неожиданно много – смотрели с холодным любопытством незнакомцев. Атмосфера густела от недомолвок и страхов. Мой завод, где когда-то царил дух почти семейного единства, превратился в поле битвы с невидимой, но четко ощутимой линией фронта.

Собственный кабинет встретил меня ударом в солнечное сплетение. Небольшое помещение, примыкающее к цеху, всегда было моим убежищем, местом, где я чувствовала себя настоящей хозяйкой. Теперь оно пахло дешевым освежителем с ароматом «морского бриза» – химическим, чужеродным запахом, оскорблявшим нос, привыкший к натуральным ароматам тимьяна и кориандра. На столе, где царил мой творческий беспорядок из технологических карт и образцов продукции, теперь красовались безвкусная вазочка с пластиковыми цветами и модный органайзер. Мой старый продавленный стул, который я упорно отказывалась менять, заменили хромированным креслом из каталога офисной мебели.

А в углу, словно приготовленные к вывозу, стояла картонная коробка с моими личными вещами: фотография Алины с внуками, керамическая кружка от коллектива, несколько любимых справочников по технологии мяса.

Это был тонкий, расчетливый удар по самому больному. Ирина не просто временно заняла мое рабочее место – она методично выжигала следы моего присутствия, превращая личное пространство в безликий офис. Я взяла пластиковые цветы и, не раздумывая, отправила их в мусорную корзину. Фотографию внуков вернула на место. Их улыбающиеся лица придали мне сил.

Следующим шагом должны были стать люди. Я направилась в технологический отдел – сердце производства, место рождения наших рецептур. Место, где всегда можно было найти Петровича.

Но его там не было.

За столом, который пятнадцать лет был завален справочниками ГОСТов и технологическими картами, сидел молодой человек в модной рубашке. Ноги закинул на стол, лениво листал что-то в смартфоне. Увидев меня, нехотя опустил ноги и окинул оценивающим взглядом.

– Вы что-то хотели?

В его тоне звучало легкое раздражение, как если бы его отвлекли от важного занятия.

– Семена Петровича ищу.

– А, Петровича. Так он уволен уже месяц как. За профнепригодность и халатность.

Слова обрушились на меня, как ледяная лавина. Петрович – уволен. За профнепригодность. Человек, который мог определить процент соли в фарше на вкус с точностью до десятых долей грамма. Лучший технолог в области. Это было не просто ложью – это было святотатством.

– Геннадий Юрьевич лично приказ подписывал, – добавил парень, снова уткнувшись в телефон. – Сказал, старик совсем крыша поехала, чуть партию сервелата на полмиллиона не угробил.

Гнев вскипел во мне, придавая силы ослабевшим ногам. Я развернулась и направилась в отдел кадров, не доверяя себе произнести хоть слово.

Но и там меня ждал удар. Вместо Анны Степановны, женщины редкой душевности, которая знала каждого сотрудника как родного, за столом сидела крашеная блондинка с хищным взглядом и алыми когтями вместо ногтей.

– С возвращением! – ее улыбка была такой же искусственной, как цветы в моем кабинете. – Как здоровье?

– Где Анна Степановна?

– Уволилась по собственному желанию. Место поближе к дому нашла.

– Покажите заявление. И приказ об увольнении Петровича.

– Это конфиденциальная информация, – проворковала Маргарита. – Личные дела…

– Я совладелец с долей шестьдесят пять процентов, – голос мой зазвенел от сдерживаемой ярости. – Имею право видеть любой документ на предприятии. Немедленно.