Развод. Мой главный рецепт – месть - Вестова Лея

– Сущие формальности, – небрежно отмахнулся Геннадий. – Небольшая гармонизация рецептур для соответствия их стандартам. Переход на их поставщиков сырья – у них же оптовые цены, чистая выгода. И, естественно, контроль качества с их стороны.

Каждое слово было гвоздем в крышку гроба моего завода. «Гармонизация рецептур» означала убийство уникальных вкусов, которые я создавала годами. «Их поставщики» – полную зависимость от чужой сырьевой базы. «Контроль качества» – передачу всех наших технологических секретов в чужие руки.

– Я против, – сказала я негромко, но так четко, чтобы каждое слово дошло до адресата.

Ирина улыбнулась победно, словно только этих слов и ждала. Геннадий потемнел лицом.

– Так и знал, что начнешь упираться, – в его голосе зазвучало нескрываемое раздражение. – Таня, пойми наконец, это не предмет для дискуссий. Это единственный шанс на спасение.

– Это не шанс, а удавка, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Они поглотят нас и даже не подавятся. Через год от «Ветровских деликатесов» останется только вывеска, а мы превратимся в штамповщиков их безвкусного суррогата.

– Эмоции! – вспылил Геннадий. – Ты мыслишь масштабами домохозяйки, а не стратега! Не видишь перспектив!

– Вижу перспективу стать рабами на собственной земле, – отрезала я. – Не подпишусь под этим.

И тут Геннадий нанес свой главный удар. Открыл портфель, извлек оттуда документ с синей печатью и положил передо мной с холодной улыбкой.

– Тебе и не придется подписывать. Потому что я, как генеральный директор, уже подписал предварительное соглашение о намерениях.

Я смотрела на свою фамилию, выведенную его размашистым почерком, и ощущала, как земля медленно уходит из-под ног.

– Здесь есть особо интересный пункт, – продолжал он сладким, как яд, голосом. – О штрафных санкциях. В случае необоснованного отказа от заключения основного договора наша компания обязуется выплатить «МясоПрому» неустойку…

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

– В размере пятидесяти миллионов рублей.

Цифра взорвалась в моей голове, как граната. Пятьдесят миллионов – это была стоимость всего нашего завода, всего имущества, всей нашей жизни.

– Ты… что ты наделал? – прошептала я, едва находя голос.

– Спас нашу компанию, – твердо заявил он. – Принял волевое директорское решение, пока ты была недееспособна. Теперь пути назад нет. Либо подписываем основной контракт и выходим на новый уровень, либо становимся банкротами. Выбирай.

Передо мной стоял мой муж, мой партнер, человек, с которым я прожила четверть века. И ставил ультиматум, не оставляющий выбора. Он загнал меня в угол, приставил пистолет к виску нашего общего дела и предложил самой нажать на курок.

Ирина наблюдала за мной с откровенным, нескрываемым торжеством. Она победила. Получила все, чего хотела.

Я медленно поднялась, взяла папку с фальшивыми отчетами, взяла предварительное соглашение – эту золотую удавку.

– Мне нужно время подумать, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно.

Повернулась и пошла к двери, чувствуя на спине их взгляды – его самодовольный, ее триумфальный. Они были уверены в своей победе. Думали, что я пойду в кабинет, поплачу и подпишу все, что прикажут.

Они не знали одного. В момент, когда я увидела его подпись под этим предательским документом, во мне умерла не только любовь. Умер страх. Мне больше нечего было терять. А человек, которому нечего терять, становится самым опасным противником на свете.

Глава 5

Я закрыла за собой дверь кабинета, и привычное пространство обняло меня запахами бумаги, озона от старого принтера и едва уловимым ароматом мускатного ореха. Прислонилась спиной к шершавой поверхности, выкрашенной казенной краской, и позволила себе на мгновение закрыть глаза. В ушах все еще звенел его голос – насмешливый, самодовольный, голос человека, который только что поставил мат в партии, о существовании которой я даже не подозревала.

Слез не было. Это удивляло меня самую – их просто не было. То место внутри, где должны были рождаться слезы, выгорело дотла еще месяцы назад, в стерильной белизне больничной палаты. На его месте образовалась холодная пустота, в которой, словно кристалл льда в замерзшей воде, росла ярость. Не истеричная, не крикливая – тихая, сосредоточенная, та, что страшнее любого крика.

Я подошла к своему старому дубовому столу, исцарапанному временем и работой, единственному предмету мебели, который Ирина пока я отсутствовала, не заменила на модное стекло. Этот стол помнил все: бессонные ночи над разработкой рецептуры «Московской», следы сотен чашек остывшего кофе, отпечатки моих пальцев, когда я двадцать лет назад в отчаянии от очередного банковского отказа сжимала его края до боли в костяшках. Он был моим единственным молчаливым союзником в этих стенах.

На потертую столешницу я положила два документа – два орудия собственной казни. Глянцевую папку с липовым финансовым анализом и предварительное соглашение с подписью человека, которого когда-то считала мужем. Слово «муж» теперь отдавало горечью, как хина.

Сначала взялась за их «анализ». С каждой страницей, с каждой диаграммой ярость становилась все холоднее и острее. Это была работа дилетантов, рассчитанная на такого же дилетанта. Они брали реальные цифры и выворачивали их наизнанку с наглостью уличных мошенников. Сезонный спад после новогодних праздников – обычное дело для нашей отрасли – представили как катастрофическое падение спроса. Разовые затраты на новый немецкий куттер изобразили систематическим ростом себестоимости.

Они жонглировали терминами, рисовали красивые графики, но я, знающая реальную рентабельность каждого батона колбасы, видела ложь насквозь. Видела не цифры – видела их презрение. Они настолько уверились в моей некомпетентности, в том, что я действительно «клуша, думающая только о колбасках», что даже не потрудились сделать подделку искуснее.

Потом взяла соглашение. Бумага плотная, дорогая, с водяными знаками – тяжелая, как надгробная плита. Читала медленно, впиваясь в каждый пункт, в каждую формулировку, отточенную армией корпоративных юристов. И чем дальше читала, тем яснее становился их план.

«Гармонизация рецептур» – фраза звучала сухо, канцелярски, но для меня была приговором. Мои рецепты, собранные по крупицам, выверенные годами. Рецепт «Краковской» от деда, работавшего на микояновском комбинате. «Докторская» с идеальным балансом говядины и свинины, без единого грамма сои. Они хотели забрать это, унифицировать, обезличить. Превратить произведения искусства в безвкусный ширпотреб для миллионных тиражей от Калининграда до Владивостока.

«Переход на поставщиков сырья, рекомендованных Партнером». Закрыла глаза и увидела лицо дяди Коли из соседнего района, поставляющего лучшую свинину в области. Помню, как договаривались пятнадцать лет назад, сидя на завалинке у его дома, пробуя парное молоко. Он верил мне, как десятки других мелких фермеров, для которых наш завод – гарант стабильности. Хотели разорвать эти связи, посадить на иглу агрохолдингов, где мясо выращивают на антибиотиках и гормонах. Лишить не просто поставщиков – лишить корней.

«Контроль качества осуществляется специалистами Партнера» – контрольный выстрел. Их люди в моих цехах с блокнотами и камерами. Вывернут наизнанку весь производственный процесс, залезут в душу завода. Скопируют все: от температуры в коптильнях до скорости вращения ножей в куттере. Украдут опыт, секреты, жизнь. А когда узнают все – станут не нужна.

И штраф. Пятьдесят миллионов. Цифра не случайна – точная рыночная стоимость завода со всем оборудованием. Сумма рассчитана так, чтобы мы не смогли выплатить ни при каких обстоятельствах. Не страховочный механизм – орудие убийства.

Откинулась на спинку стула, посмотрела в окно. За стеклом кипела жизнь – дымили коптильни, сновали погрузчики, шли на обед рабочие. Мой мир, который собирались отнять. И тут поняла окончательно: это не просто измена, не глупость Геннадия под влиянием хищной девицы. Это спланированная операция враждебного поглощения. Роман Ирины с мужем – лишь инструмент, способ получить доступ к рычагам управления. Она не просто спала с директором – вербовала агента.