Веселые и яркие (ЛП) - Розен Али

— Итак, Кэл, — говорит папа, обращаясь к моему ненастоящему парню. — Что ты знаешь о Хануке?

— О. — Кэл удивительно уверенный. — Это праздник победы Маккавеев, маленькой группы, которая выступила против огромной армии, пытавшейся запретить иудаизм. Когда они вернули свой храм, масла было только на одну ночь, но оно горело восемь. Поэтому Ханука длится восемь дней.

Он бросает взгляд на меня, чуть приподнимает бровь, уголки губ в хитрой улыбке — как щенок, который ждёт похвалы. Я понимаю, что мне не стоит находить это таким сексуальным — парень просто пять минут погуглил. Но то, как он гордится, что справляется… это чертовски мило. Я незаметно показываю ему большой палец под столом.

— Абсолютно верно, — говорит папа. — Вообще почти любой еврейский праздник можно описать так: нас пытались убить, мы каким-то образом выжили, и теперь пора есть.

И он снова хлопает, будто мы все ждали разрешения, а не пытались понять, как бы аккуратнее избежать его еды.

Хаос возобновляется. Все говорят одновременно, осторожно ковыряя брит.

Странно смотреть на свою семью, понимая, что теперь всё это впервые проходит через чужой взгляд. Как мило, что Кэлу нравятся мои племянники. Как приятно слышать, что он смеётся над папиными сухими шуточками.

Но ещё удивительнее наблюдать, как он реагирует на пренебрежение, к которому я привыкла. Когда мама впервые упоминает мои «маленькие закусочки», глаза Кэла округляются. Когда она спрашивает, где живут его родители — недалеко — и отвечает «Как мило», он морщит нос. Но самое потрясающее — как всё сильнее напрягается его челюсть каждый раз, когда меня перебивают.

Я-то привыкла. Но через полчаса я начинаю думать, что у него может пойти пар из ушей.

— Пойдёшь за добавкой? — спрашивает Кэл, вставая.

— Серьёзно? — бормочу я, глядя на разгромленные миски с латкес и салатом и полную тарелку брита. Он берёт меня за руку и без усилия поднимает на ноги.

— Я раньше не вполне понимал, что ты имела в виду, — шепчет он, кладя себе ещё кусок брита. Я качаю головой, не позволяя добавлять мне. — Но да, твоя семья точно считает тебя двенадцатилетней.

Я тихо фыркаю от смеха, стараясь не громко — хотя переживать не стоит, меня всё равно никто не замечает.

— Хочешь, я… ну не знаю… скажу им что-нибудь? Когда они так делают?

У меня теплеет в груди.

— Спасибо, правда. Но не надо. То, что ты видишь — уже достаточно.

— Но я же ничего не делаю, — искренне возмущается он. И мне приходится напомнить себе, что это не про меня — Кэл просто парень, который привык защищать своих.

— Приятно, когда хоть кто-то замечает, — признаю я. Он сжимает моё плечо, и мы возвращаемся за стол.

Вечер продолжается, и Кэл очаровывает всех так легко, как я никогда не смогла бы. Папа раз пятнадцать повторяет, как рад, что Кэлу так понравился брит, что он попросил добавки. Дети визжат, играя с ним в дрейдл и умирая со смеху, когда он притворяется, что расстраивается, потеряв все свои гельт — шоколадные монетки.

Мне стыдно осознавать, что он очаровывает и меня. В какой-то момент он приносит мне кусок выдержанной гауды — той самой, которую я почти полностью съела с маминой сырной тарелки.

— Это зачем? — спрашиваю я.

— Ты, кажется, любишь, — пожимает он плечами и возвращается к игре.

Он принёс мне сыр?!

Мне нужно придумать себе мантру, чтобы напоминать, что всё это ненастоящее.

Но мой влюблённый ступор достигает пика, когда мы начинаем убирать со стола, и вдруг Кэл, сияя, произносит:

— Шеллс!

Он заметил черепаху моей мамы в аквариуме — и радость на его лице только от того, что он вспомнил историю про неё, — меня буквально расплавляет. Он такой хороший, он радуется таким мелочам…

Когда я провожаю его к двери, я не могу не обнять его.

— Спасибо, — бормочу, прижимаясь к его тёплому телу, не желая отпускать. И радуюсь, что, кажется, он тоже не хочет.

— Я боялась, что это была совершенно безумная идея с той минуты, как уехала из аэропорта, — признаюсь. — Но вечер вышел удивительно классным. Ты сделал этот вечер классным.

У него мягкая улыбка, расслабленные плечи, взгляд ещё тёплый от вина и смеха.

— Мне тоже понравилось, — говорит он.

Только тут я понимаю, что мы впервые одни. Воздух становится плотнее. Мы смотрим друг другу в глаза, и вопрос — что это между нами? — висит прямо в воздухе. Моё тело напрягается, когда он наклоняется ко мне, и секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя никто нас не видит.

Но, видно, я неправильно поняла. Он всего лишь убирает маленький локон с моего лица, слегка касаясь моей кожи — и это зажигает меня, как спичку.

— Спасибо, что пригласила, — говорит он окончательно. — Увидимся завтра

Глава 3

Следующие пять ночей никак не помогают мне избавиться от влюблённости.

Моя семья буквально сразу становится с Кэлом панибратской, стоит ему каждый вечер переступить порог, и он, кажется, не против — позволяет им тянуть его, куда вздумается.

Он помогает учить моего папу правильно мариновать мясо. Слушает, как Нина и Дженни жалуются на бамбук, который захватывает их сад. Моя мама втягивает его в чистку картошки для латкес, которые она решила, что я буду делать сама, когда ей надоели покупные. Итан и девочки даже разрешают ему зажечь ханукию¹ в одну из ночей — хотя раньше никому такого не позволяли, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы делать это самим.

Но ночь за ночью он никогда не увлекается настолько, чтобы забыть быть внимательным ко мне: постоянно поглядывает, проверяет, всё ли со мной нормально, и без слов сочувствует, когда кто-то говорит что-нибудь неуместное.

И он каким-то образом всегда находит подходящий момент, чтобы протянуть мне кусочек сыра. И это, если честно, может быть самым романтичным, что со мной когда-либо делали.

А мой мозг всё ещё цепляется за то, как его рука коснулась моих волос в первую ночь, когда он заправил прядь за ухо. Я мысленно умоляю его сделать это снова каждый раз, когда провожаю его к двери после вечера. Его взгляд остаётся на мне, и я почти уверена, что он тоже прокручивает это в голове. Но он так больше и не сделал.

И пять ночей подряд проживать это «почти» только усиливает моё желание.

Поэтому я рада, что на седьмую ночь Хануки мы выбираемся из дома. Мы идём на Мэрион-сквер — площадь, обсаженную пальмами, где проводят фестивали еды, фермерский рынок и разные арт-ярмарки. Я всегда чувствую лёгкую ностальгию, проходя мимо бывшей библиотеки на углу, которая теперь, как и всё в Чарлстоне в последнее время, стала роскошным отелем. Но сегодня парк украшен для «Хануки в Сквере» — ежегодного фестиваля с едой, играми, батутами, речами, музыкой и толпой людей, которые просто стоят и болтают.

Когда мы приходим, моя младшая племянница Кара первой замечает Кэла и сразу подбегает, умоляя посадить её на плечи. Его постоянная тёплая улыбка моментально растапливает напряжение, которое копилось у меня весь день: я провела последние пять часов по телефону, выясняя, куда делись наши недоставленные утром поставки.

— Как прошёл твой день? — спрашивает он, подходя с повисшей на нём шестилеткой, которая хохочет. Сзади Сара спорит со своими двумя подростками, но Кэл как будто блокирует весь этот шум просто фактом своего присутствия.

— Раздражающе, — признаюсь я и рассказываю ему о задержках, которые перевернули мне весь день. Он слушает внимательно, не перебивает. Но, конечно, моя семья перебивает.

— Да не переживай ты, — говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она такая же мелочь, как спор её детей.

Обычно я бы промолчала. Но что-то в том, как быстро на его лице появляется неодобрение, заставляет меня не проглатывать всё подряд.

— О боже, спасибо, — сухо отвечаю. — Передам это нашему операционному директору.

Я хватаю Кэла за руку и иду к шатру, пока он тихо хихикает позади. Я тяну его в очередь за совершенством, похожим на пончики, — суфганийот, чтобы не выглядело, будто я просто сбежала от Сары. Мне приходится двигаться маленькими шагами в умении постоять за себя перед семьёй, и этот крошечный всплеск заслуженной язвительности уже кажется огромным скачком.