— Вера Александровна, не волнуйтесь, пожалуйста, — его голос низкий, бархатный, но в нем есть такая убедительная мощь, что не подчиниться ему кажется немыслимым.
Он не просит — он мягко, но неумолимо направляет.
— Я здесь не для скандала. Мне нужна правда. Просто расскажите, как было дело. Без эмоций.
Смотрю на него, стараясь до последнего не отводить глаз.
Всем своим видом показываю, что не нуждаюсь в разрешениях и мягкости.
И с любым другим человеком было бы именно так — мне не пришлось бы играть роль, но не с Антоном Николаевичем.
От него исходит мощная энергетика: осанка, взгляд, манера говорить… Все еще в первую встречу ярко дало мне понять, что человек он далеко незаурядный.
И сейчас впечатление только усиливается.
Его внутренняя сила… и пугает, и манит, как манит бабочку огонек свечи в ночи.
Играть в игры с таким мужчиной опасно.
Но и сдаваться я не собираюсь — я на защите семьи, раз уж так получилось, что муж меня больше не защищает.
И буду биться за сына против любого.
До последнего.
— Пожалуйста, — добавляет он, но это звучит больше как мягкое подталкивание, а не просьба.
Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.
Какой-то женской интуицией я понимаю, что лучшая тактика сейчас — это сухие факты.
— Ваш сын, Антон, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза, — в течении нескольких недель участвовал и организовывал травлю.
Ничто не выдает на лице Антона Николаевича эмоций. Только глаза чуть сужаются — всего лишь на мгновение.
— Со своими друзьями они преследуют девочку из школы и издеваются над ней из-за ее невысокого материального положения. А когда мой сын заступается — достается и ему.
Антон Николаевич не перебивает. Он слушает, его лицо непроницаемо.
— В последний раз произошел просто кошмар — групповая драка, и если бы не вмешательство нас с мужем, то… я боюсь представить, чем могло бы все закончиться.
Антон Николаевич задает несколько уточняющих вопросов: где именно, во сколько, что именно говорил.
Его вопросы точны и конкретны, как у следователя.
Я так же четко отвечаю, насколько обладаю информацией.
Он выслушивает и медленно, тяжело кивает.
— Понятно. Благодарю вас за прямоту, — говорит он. И затем, глядя на меня так, будто взвешивает мое состояние, добавляет: — А теперь, Вера Александровна, будьте добры, позовите вашего сына.
У меня перехватывает дыхание.
Кровь отливает от лица, и я чувствую, как бледнею. Максим? Зачем ему Максим? Мой материнский инстинкт кричит об опасности.
— Не пугайтесь, — Антон Николаевич, видя мою реакцию, поднимает руку успокаивающим жестом. — Мой сын хотел бы лично принести ему извинения. Это правильно.
Он негромко щелкает пальцами, и из темноты у стоящей неподалеку дорогой иномарки выходит тот самый паренек.
Он стоит, опустив голову, руки в карманах, выглядит совершенно раздавленным.
Облегчение волной накатывает на меня.
Я достаю телефон и набираю номер Максима.
— Сынок, выйди, пожалуйста, во двор, к подъезду. На минуту.
Пока мы ждем, Антон Николаевич, его взгляд скользит по подъезду, произносит как бы между прочим:
— И, пожалуйста, позовите тоже вашего супруга, Владимира. Перед ним мой сын тоже должен извиниться.
Я удивлено смотрю на Антона Николаевича, перевожу взгляд на его бледного сына понимаю, что участвую в наказании.
— Простите, этого я сделать не могу, — отвечаю, и чувствую, как внезапно пересыхает во рту.
Антон Николаевич удивлено вскидывает бровь.
Да, этот человек не привык получать отказы.
— Он здесь больше не живет, — поясняю я с достоинством, — но я могу передать ему ваши извинения.
Но он лишь кидает короткое и… тактичное:
— Понял.
Выходит Максим.
Он настороженно смотрит на всю эту сцену.
Антон Николаевич просто переводит взгляд на сына, и тот бледнеет еще сильнее.
Максим непонимающе смотрит на меня, но сжимает кулаки.
Паренек, подгоняемый незаметным для постороннего взглядом отца, делает шаг вперед.
Его извинения тихие.
Он не поднимает глаз и смотрит вниз.
Я украдкой смотрю на Антона Николаевича — он спокоен, слегка бледен, а в глазах какая-то гамма эмоций, которую я не могу сразу ни понять, ни оценить.
Максим, после секундного замешательства, кивает:
— Ладно. Принято.
Антон Николаевич жестом отправляет сына обратно в машину, а потом протягивает руку Максиму.
— Я тоже хотел бы перед тобой извиниться, — произносит он, и мы с Максимом не можем не переглянуться удивлено. — И выразить тебе свое уважение. Ты поступил достойно настоящего мужчины.
Максим вспыхивает румянцем, и я невольно тоже — какой матери не лестна похвала ее сына?
— Вера Александровна, не могли бы вы задержаться еще на пару слов?
Я замираю, снова чувствуя, как внутри все сжимается.
Разговор окончен, извинения принесены. Что еще может ему понадобиться?
Глава 42
Вера
Подъездная дверь захлопывается с негромким стуком.
Повисает тишина, нарушаемая только гулом автомобилей на проспекте по ту сторону дома.
Опускаю глаза и медленно повожу носком туфельки, вычерчиваю невидимые узоры на асфальте.
— Вера, я вас прошу… если подобный инцидент еще раз повторится…
— Подобный? — переспрашиваю, не сдерживая легкого сарказма.
Антон Николаевич улавливает эти нотки и хмурится.
— Простите, Вера. Вы правы. Если мой сын или его друзья решат продолжить свое… эм… поведение. Просто дайте мне знать.
Киваю. Молчу.
— Спасибо, — произношу, потому что так правильно и нужно что-то сказать.
Молчим.
Он делает полшага ко мне, и я чувствую тонкий аромат его парфюма. Изысканный, дорогой.
— Вера, я хочу пригласить вас на ужин.
Он произносит это так просто и, одновременно с этим, неожиданно, что в первый момент я теряюсь.
— На ужин? — растеряно переспрашиваю.
Кивает.
— Да.
Я взрослая женщина. Замужняя. У меня сын — подросток, который уже совсем скоро станет взрослым.
Но почему я смущаюсь и чувствую себя совсем девчонкой?
— Сегодня. Сейчас, — продолжает Антон Николаевич.
— А ваша жена? — вырывается у меня.
Антон Николаевич едва заметно морщится.
Отшатывается, будто от легко толчка.
Хотя он совсем не производит впечатление мужчины, которого можно поколебать толчком.
Тут надо постараться… Приложить усилие.
Хмурится. Легкая, быстрая судорога пробегает по лицу.
— Жена — не помеха ужину, — отвечает он, и голос его становится чуть более хриплым.
Переступает с ноги на ногу.
— У нас все непросто.
Качаю головой.
— Я замужем, — отвечаю.
— Женщина говорит о муже «он здесь больше не живет» только в одном случае, Вера, — мягко начинает он.
Тембр его голоса становится низким, обволакивающим.
В моменте хочется ему поддаться.
Позволить окутать себя и нести, словно течение…
Качаю головой.
— Важно не это.
Он приподнимает бровь, вглядываясь в мое лицо.
— А что?
— Я замужем, — повторяю. — А вы женаты. И это неизменно.
— Все течет, Вера, все меняется. Нет ничего постоянного…
Пожимаю плечами.
— Глубокомысленно, — киваю. — Но это не меняет для меня ничего.
Разворачиваюсь.
В душе разливается непонятная маслянистая горечь.
Не понимаю ее природы… да и не хочу задумываться об этом — слишком больно, слишком… неприятно.
— Вера!
Окликает меня Антон Николаевич.
Оборачиваюсь через плечо.
— Я не отступлюсь.
Ничего не отвечаю — просто захожу в подъезд.
Поднимаюсь в квартиру. Скидываю туфли, и ноги благодарно наливаются теплом.
Дверь квартиры закрывается за мной с глухим щелчком, отсекая внешний мир.
Я прислоняюсь спиной к прохладной деревянной поверхности, словно ищу опору.
Глаза закрываются сами собой.
