«Я не отступлюсь».
Его слова звонят в тишине моего сознания, низкий, уверенный голос, от которого по коже бегут мурашки.
Не отступлюсь. И что тогда? Что будет, если я… позволю?
Мысль вспыхивает, яркая и запретная, как всполох молнии в ночном небе.
Один ужин.
Всего один вечер в обществе сильного, харизматичного мужчины, который смотрит на меня так, будто я — не надоевшая жена, переживающая кризис, а желанная женщина.
Представляю, как его пальцы касаются бокала, как он наклоняется ко мне через стол, как этот пронизывающий взгляд устремлен только на меня.
Тепло разливается по венам. Сладкое и предательское.
Я с силой трясу головой, словно могу стряхнуть эти образы.
Это постыдно. Унизительно.
Мой муж только что предал меня, но это ничего не меняет для меня.
Я становлюсь такой же, как он? Нет. Нет и нет.
Отталкиваюсь от двери и иду на кухню, наливая себе стакан воды.
Рука дрожит. Я ненавижу эту слабость в себе. Ненавижу это смятение.
— Мам?
Я вздрагиваю, оборачиваюсь. В дверном проеме стоит Максим. Он смотрит на меня пристально, слишком взрослыми, понимающими глазами.
— Что он хотел, этот… — спрашивает он, и в его голосе — натянутая проволока настороженности.
Я делаю глоток воды, чтобы выиграть секунду.
— Просто поговорить. Хотел убедиться, что конфликт исчерпан. Что его сын больше не будет к тебе приставать.
— И все? — Максим не отводит взгляда. Он будто сканирует мое лицо, ищет скрытые смыслы. — Долго ты там с ним разговаривала после того, как я ушел.
Во взгляде сына — не просто любопытство.
В нем есть что-то новое, колючее. Ревность?
Нет, не то слово. Скорее, защита.
Он стоит на пороге, плечи напряжены, будто готовится к бою с невидимым противником, посягнувшим на нашу территорию.
На меня.
— Обсуждали детали, Максим, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Я отворачиваюсь к раковине, ставя стакан.
Максим кивает.
Задумчиво, словно по инерции…
А я… я настолько малодушна, что избегаю его взгляда.
Будто мне есть за что себя винить.
Он шумно глотает воздух.
И его следующий вопрос повисает в тишине кухни, тяжелый и неотвратимый, как приговор:
— Скажи… у вас с папой окончательно все?
Глава 43
Вера
Сжимаю пальцы в кулак и упираюсь в столешницу.
Вопрос висит, создавая чувство тревоги и… какой-то пустоты и обреченности.
Как же я устала. Как мне все надоело — кто бы знал.
Гашу мгновение слабости.
Натягиваю маску спокойствия на лицо. Поворачиваюсь к сыну.
— Окончательно.
Смотрит на меня.
В кухне сгущается полумрак. Осенний вечер заполняет пространство чернильной синевой — медленно, но неотвратимо.
— А этот мужик что хотел?
В голосе Максима — надрыв, вызов. Дрожит от едва сдерживаемых эмоций.
Сын ищет логику. Выводит причинно-следственные связи. Мужчина.
Пожимаю плечами, и спокойно отвечаю:
— Отец твоего одноклассника.
Но внутри меня, где-то в глубине души тлеет уголек.
Маленький еще, поддернутый пеплом, он то вспыхивает ярче, то затухает.
Но ритм его созвучен нарастающему бою сердца.
— И все? — недоверчиво продолжает Максим.
Я не понимаю…
Уголек наливается малиновым светом.
…не понимаю, почему я должна оправдываться.
Вспыхивает теплом, мгновенно перерастающим в жар пламени.
Почему я все время позиции жертвы. Обороняюсь даже там, где должна быть под защитой.
— И все, — киваю.
Глаза Максима в полумраке поблескивают. Он смотрит на меня, а я не отвожу взгляда.
Пожар в душе разгорается все сильнее, все ярче.
Я устала. Доведена до предела. До края — за которым или слом, или… надо жить как-то по-другому.
Сейчас самый близкий мне человек — мой сын — всего лишь обычный мужчина.
Требует объяснений, уверений и считает, что может оценивать мои поступки.
— Хорошо, — кивает он в ответ и разворачивается, собираясь уйти.
— Максим, — останавливаю его.
Замирает.
— Я не оправдываюсь перед тобой.
Вижу, как вздрагивают его плечи.
— И не спрашиваю разрешения.
Оборачивается. Удивлено смотрит на меня.
— Это ясно?
— Мам, я…
— Это. Ясно? — перебиваю, вколачивая вопросы.
— Мам, я просто не хочу, чтобы…
— Я задала простой вопрос и жду на него такого же простого ответа.
Молчит. Открывает рот, потом закрывает, и наконец, выдавливает:
— Д-да.
— Прекрасно. И давай я тебе напомню кое-что: ты взрослый, и я уважаю твои решения. Не забывай, что я твоя мама и взрослый человек с головой на плечах. Договорились?
— Конечно, мам. Я не хотел…
— Я знаю, сынок. Знаю, что не хотел, — отворачиваюсь и опять беру стакан, открываю воду. — Иди делай уроки, скоро будем ужинать.
Мои пальцы дрожат, когда я наполняю стакан водой.
Максим тихо, едва слышно уходит.
Выливаю воду обратно и сажусь на стул — ноги дрожат, а в теле — опустошающая слабость.
И вместо этой слабости разгорается приятный горячий огонь.
Огонь самоуважения.
Следующим утром я просыпаюсь страшно усталая. Почти истощенная, но… с улыбкой на губах.
Включаю музыку пока готовлю завтрак.
В голове бурлят мысли и эмоции — они еще не сформировались в конкретику, но играют будто весенний сок в стволах деревьев, почувствовавших весну.
Быстро завтракаю и убегаю на работу.
Заводоуправление встречает меня обычной будничной суетливостью, косыми заинтересованными взглядами и перешептываниями.
Формальные извинения Орлова не остановили слухов — на это глупо было бы рассчитывать.
Я иду, звонко выстукивая каблуками по коридорам.
Под удивленные взгляды, прохожу мимо офиса и направляюсь сразу к начальнику отдела.
Привычно заношу руку для стука — чуть притормаживаю и собираюсь ударить легонько два-три раза, но… вместо этого требовательно ударяю по двери.
— Да-да! — тут же откликается Олег Михайлович.
Отворяю дверь и вхожу в кабинет.
Он удивлено смотрит на меня, застыв за столом.
Кажется, я действительно на себя не похожа.
На себя обычную, прежнюю — спокойную и… покладистую женщину.
И чувствую я себя определенно по-другому.
Сажусь без приглашения за стол, закидываю ногу на ногу.
— Здравствуйте, Вера… Александровна, — проникается он мои обликом. — Что-то случилось?
— Нет, — поджимаю губы, — я хочу написать заявление на отпуск, и на увольнение по собственному желанию.
Внутри аж холодеет от неожиданности — пока я не произнесла эти слова, я и сама не знала, зачем иду к нему в кабинет.
А теперь четко понимаю — именно за этим.
Избавиться от хлама — вот, что мне нужно.
Разгрести завалы внутри себя. Тогда и все вокруг придет в норму.
— Стоп-стоп-стоп…
Кажется, утро Олега Михайловича начинается не так радужно как мое, но столь же стремительно.
— Какой отпуск? Какое увольнение? Я ничего не понимаю.
Улыбаюсь ему. В душе разливается спокойствие и удовлетворение.
— Два заявления: на отпуск — у меня там скопилось немало, и на увольнение. Все просто.
— Вера, почему увольнение? Какое увольнение?
Он возмущенно вскакивает с места.
— Вы что, нашли другую работу?
Качаю отрицательно головой.
— Вы себя плохо чувствуете? Так зачем же увольняться…
— Я чувствую себя отлично, Олег Михайлович, и спасибо вам за участие. Но работать здесь я больше не хочу.
Он хочет что-то сказать, но я добавляю жестко:
— И не буду.
Всплескивает руками. Выглядит беспомощным, огорошенным и даже заслуживающим жалости.
Давлю в себе это чувство — меня бы кто пожалел. Где-то слышала, что лучшее оружие для женщины — это быть стервой. Кажется, оно верно на все сто процентов.
Поднимаюсь.
— Из уважения к вам, я пришла сообщить лично. На этом все.
