Долгая дорога к тебе (СИ) - Рябинина Татьяна

Ложусь рядом с ним на плед, на живот, уткнувшись носом в сложенные руки.

— Башку напечет. — Ринат снимает бейсболку и надевает на меня.

— Тогда тебе напечет, — напяливаю обратно на него.

Так мы перекидываем ее несколько раз — тоже игра. В конце концов побеждаю я, натянув ему на голову крепко и слегка припечатав кулаком по макушке, а сама накрываю волосы краем полотенца. Солнце и правда злобное, жарит капитально. Достаю из рюкзака крем, мажу все, до чего могу дотянуться, отдаю Ринату. Он сначала кривляется, что и так не сгорит, но все же берет.

— Давай спину намажу, — говорю, когда отдает мне флакон обратно.

Это ощущение нагретой солнцем кожи под пальцами, крепких мышц под ней… Я думала, что все эти обнимашки-целовашки — это уже почти секс, очень близко. Но оказалось, что может быть и другое. Вполне безобидное — ну что тут такого, намазать кремом? Оказывается, это даже покруче. Через пальцы тепло разливается по всему телу, сердце частит, колотится где-то ушах. А пальцы дрожат, и чтобы он этого не почувствовал, нажимаю крепче, втираю крем — прямо сквозь кожу.

— Давай тебе!

Ринат снова забирает флакон, и я ложусь на живот, пряча голову под полотенце. Чтобы не видел, как у меня горят уши. Потому что это — вообще полный абзац. Кусаю губы, стараюсь дышать ровно, высовываю нос: воздуха не хватает.

Вот черт… Уж лучше гулять, держась за ручки, если уж так разбирает. Потому что для меня ничего не изменилось. Я все равно боюсь. Как там бабушка говорила? И хочется, и колется, и мама не велит.

Хотя мама там сама сейчас, походу, неизвестно чем занимается. Но об этом я думать точно не буду. Секс родителей — это вообще не моя тема. Знать ничего об этом не хочу. То есть я знаю, конечно, что они этим занимались раньше вместе и наверняка занимаются сейчас — уже по отдельности, но это не то, о чем я хочу размышлять. Пусть это идет где-то параллельно.

Ринат как-то слишком быстро размазывает крем по моей спине и резко укладывается рядом, тоже на живот.

Ага, и тебя пробило? Лежим, молчим. А я думаю о том, что сказала маме. Что не хочу торопиться с сексом. Пока не почувствую, что готова к этому. С Ринатом мы ни о чем таком не говорили, но все равно ведь придется. Кулька утверждала, что парни только об этом и думают. Мол, не дашь — свалят к другой. Которая не будет кобениться.

Кстати, с этого наша ссора и началась. Когда я позвонила рассказать, как мама спалила нас с Ринатом в парадной и отправила меня на дачу. А она такая: что, он полез к тебе в трусы, ты не дала, а он тебя послал? А я психанула и послала ее.

Да ну ее на хрен. Слушать от нее всякую фиготу, а потом накручивать себя: вдруг правда.

Рука Рината тяжело и горячо ложится мне на спину.

Шел ежик, забыл, как дышать, и умер. Древняя хохма, еще из детсада. Но я и правда замираю и забываю, что надо дышать.

Он осторожно пробирается под резинку трусов, совсем чуть-чуть, проводит пальцами вдоль нее. Внизу живота пожар, а под ложечкой, наоборот, холод. Как будто кусок льда проглотила.

— Ринат, я… — Ужас, блею, как овца! — Давай не будем торопиться. Пожалуйста. Я…

Хочу сказать, что не готова, но это, наверно, прозвучит глупо. И потом…

А что, если Кулька права?!

Заливает ужасом, аж в глазах темнеет.

Но если она права, если ему нужен только секс и он меня бросит, если не захочу, то… То лучше уж пусть бросит. Потому что я так не хочу. Потому что тогда он меня все равно бросит, как только надоест. А я в него уже успела влюбиться.

Да нет, не может быть. Он не такой. Будь он таким, не стал бы тянуть, потащил бы меня в кусты еще тогда, на речке.

Ринат резко убирает руку и молчит. И я тоже молчу, затаив дыхание. Жду, что он скажет.

Глава 40

Глава 40

Дарья

Когда мы первый раз поцеловались с Иваном, мне было страшно неловко. Вообще не понравилось тогда. Неуклюже, неудобно. Носы мешают, зубы мешают. А еще мне казалось, что зубы плохо почистила и изо рта пахнет. В общем, первый поцелуй в премиум-копилку воспоминаний не попал. Как и первый секс потом. Мне бы задуматься. По идее, первый поцелуй с любимым человеком — это должно быть волшебно. Даже если абсолютно не умеешь. Но тогда я, кажется, ни о чем не думала, переведя мозг в спящий режим.

Ключевые слова — «с любимым»…

Потом кошка все-таки втянулась в пылесос и поднабралась опыта. Да было бы странно не научиться за семнадцать лет отношений и брака. Это было бы уж совсем отстойно. Но все равно, в чем прелесть поцелуев, я так и не поняла. Из всей практической эротики они нравились мне меньше всего. Ну вроде так положено, все целуются, всем нравится. Именно классические поцелуи, в губы, а не всякое там разное, которое восемнадцать плюс.

Оказывается, так можно было? Оказывается, это так круто? Так, что башку сносит напрочь? То есть башка формально была на месте и целовалась самым сумасшедшим образом, но вся ее начинка вытекла через уши и растворилась в озерной воде.

Тим подтащил меня туда, где помельче, чтобы встать, но мне все равно было по ноздри. Поэтому повисла на нем, как мартышка, обвив ногами. Задыхалась, но никак не могла оторваться от его губ. Как будто тонула, выныривала на секунду перехватить воздуха и снова погружалась с головой.

В одно мгновение слетела вся броня, которую я вырастила на себе за столько лет. Треснула и разлетелась на куски. Улетучились все страхи, все сомнения.

Я убеждала себя, что он псих? Ну, может, он таким и был тогда. Может, он и сейчас такой. Но это уже неважно. Сейчас — неважно!

Я вспомнила раздевалку, кроличий хвостик — коротким ослепительным флэшем. Интересно, куда он делся, тот хвостик? Интересно, что было бы, если бы не зазвенел звонок? Может, совсем другой первый поцелуй?

— Дашка, черт бы тебя побрал! — хриплым шепотом, прямо в ухо. — Я уже думал, этого никогда не будет. Почему я еще тогда тебя не поцеловал? В раздевалке?

— З-звонок…

Голос дрогнул, сорвался, и я еще крепче вжалась в него.

Ох, ничего себе болт!

От одной мысли, что все это может быть… что все это будет во мне, бросило в жар.

Ведь будет же, да?

Глупый вопрос! Мы что, загорать сюда приехали?

— А помнишь хвост?

Его рука пробралась под резинку трусов, обозначив то место, откуда вообще у хвостатых растут хвосты. Я даже засмеялась от неожиданности — он заговорил о том, что только что вспоминала я.

— Еще бы!

— А знаешь, куда он делся?

Ну да, точно! Он же тогда и пропал. В раздевалке физкультурной. Я сняла, положила в карман юбки, а после урока его уже не было. Думала, что кто-то из девчонок стащил. Даже плакала. Мне его подарила одна мамина подружка, очень приятная тетка.

— Так это ты? — Я впилась когтями в его спину.

— Я, Даш. Прости. Это был такой… символ, что ли? Меня за журналом тогда отправили, а дверь в вашу раздевалку была открыта.

— Да ладно, ее на ключ закрывали. Или кто-то сидел там из освобожденных.

— Ну вот — открыто и никого. Зашел и… У меня много чего тогда было — твоего. Артефактов. Прятал в коробку от чая. Жестяную. Заколка твоя. Каштан, который ты подобрала и выбросила. Записка — «Осокин — рожа!» Да много чего. Долго хранил. А потом все пропало, когда переезжали. Думаю, Румия нашла и выбросила.

Это уже смахивало на одержимость. Или я преувеличивала?

— Тим… — Я с трудом перевела дыхание. — Вот это меня тогда и пугало. Что ты…

— Что я псих? — Он еще крепче прижал меня к себе. — Маньяк? Ну тогда я, наверно, таким и был. Только о тебе и думал. Вообще не знаю, как умудрился экзамены сдать и в институт поступить. Наверно, врагам назло. На ядерном топливе.

— Мне? Назло?

— И тебе тоже. Я тебя тогда и любил, и ненавидел. Потому что ты была с ним. А потом как-то перегорело все это. Ядерное. Ядовитое. Осталось такое… ровное. И тайное. Где-то глубоко. Когда было погано, думал о тебе. Вспоминал. А когда ты мне написала, даже поверить не мог. Подумал, что чья-то шутка глупая. Потом встретились, и я все никак успокоиться не мог — ну что за дерьмо, почему вот так все? И тут Румия заявляет, что собирается замуж за Мысникова. А я подумал: может, это все-таки шанс? Может, все-таки?..