Как они ее делили (СИ) - Рымарь Диана

Как же это сложно — вести самостоятельную жизнь!

Раньше я даже не задумывался, откуда дома берутся продукты, чистая одежда, горячий кофе по утрам. Оказывается, все это требует постоянных усилий, денег, времени.

Но что удивительно, мне нравится. Нравится чувствовать себя взрослым, ответственным. Нравится, что это наш дом, наша жизнь, наши правила.

Очень скоро по квартире разносится запах запекающегося пирога.

— Настена, иди ко мне, — зову я, заходя на кухню, где она убирает со стола, после того как отправила шарлотку в духовку. — Я тут обнаружил, что мы на кухне еще не трахались… Надо срочно исправлять ситуацию!

В прихожей имел — на первый же день, не дойдя до спальни. В ванной — под душем, скользко было, но тоже охренительно. В гостиной на диване — классика. В спальне, естественно, и ночью, и утром. А вот кухня пока девственная территория.

И да, эта часть взрослой жизни мне особенно нравится.

Наконец-то можно заниматься сексом столько, сколько мне хочется, а не только мечтать о нем.

Я прижимаю Настю спиной к стене, начинаю сладко и вдумчиво целовать, пока шарлотка томится в духовке. Настя такая теплая, мягкая, пахнет ванилью и корицей от выпечки.

Задираю ее домашнее платье, то бишь мою футболку, ласкаю бедра. А она обнимает меня за шею и трепещет в моих руках, как птичка.

Ей заходит, она обожает, когда я ее ласкаю, целую шею.

Определенно мне уже очень нравится новая квартира, да что там, я практически люблю эти квадратные метры, которые стали уютными в такой короткий срок. И все потому, что Настя рядом. А что еще нужно?

Я уже готов развернуть молодую жену к стенке и заставить выпятить попку, чтобы качественно поиметь. Руки сами тянутся к ее трусикам…

Тут вдруг звонит телефон, лежащий на столе неподалеку.

— Мама, — охает Настя, вырываясь из моих объятий.

На этот раз ее.

Глава 35. Теща

Настя

При виде слова «Мама» на экране мобильного я замираю. Сердце куда-то проваливается, а в горле встает комок.

Я моментально вспоминаю все то плохое, что пережила, после того как мама случайно увидела мое УЗИ. Там черным по белому значился срок — шесть недель.

Помню этот момент до мельчайших деталей.

Как листок с результатами выпал из моей сумки прямо на кухонный пол. Как мама подобрала его, прочитала, а потом медленно подняла на меня глаза.

Я до сих пор покрываюсь мерзкими мурашками, вспоминая тот ненавидящий взгляд, каким она меня одарила.

Как будто я не забеременела, а родину предала.

В глазах матери было столько отвращения, что я почувствовала себя какой-то грязной, испорченной.

А ведь у меня были совсем другие надежды. Я думала, что мама, узнав о беременности, наоборот смягчится. Что материнский инстинкт сработает и она поймет — скоро у нее будет внук или внучка. Что мы вместе будем выбирать детскую кроватку, покупать крошечную одежду. Что она научит меня пеленать, кормить, укачивать…

Но вышло ужасно. Страшнее, чем я могла представить или увидеть в кошмарном сне.

А я ведь сколько лет старалась быть для мамы хорошей девочкой.

Прибирала в доме, училась на одни пятерки, никогда не перечила ей. Хотела как-то загладить тот факт, что я жутко похожа на папу и напоминаю его матери одним своим видом. Каждый раз, когда мама смотрела на меня, я видела в ее глазах боль. И причиной этой боли было мое лицо — мои черты.

Но я же не виновата, что на папу похожа!

Я свои гены не выбирала.

Не просила родиться с его носом, его глазами, его улыбкой.

Однако мама, хоть и была медиком, никогда этого не понимала.

Несмотря на все мои старания, она вот так мерзко повела себя, когда узнала о беременности.

Никакой речи о поддержке не было.

Был крик, были обвинения в том, что я ее позор. Было закидывание моих вещей в сумку — небрежно, как будто это не мои любимые платья и книги, а какой-то мусор.

Я не верила, что мама отвезет меня к Григорянам. Тихо сидела в машине и надеялась, что она вот-вот остынет, повернется ко мне и скажет: «Прости, доченька, я была неправа». Что мы вернемся домой, сядем на кухне с чаем, и я расскажу ей про Артура, про мою неудачную любовь.

А мама просто выбросила из машины меня и сумку, и уехала.

Даже не оглянулась, наверное.

Когда я увидела свою сумку на мокрой земле, мой мир перевернулся.

Книги попортились, вещи промокли. Я для мамы — что те вещи.

Не нужна.

Выброшена.

Но я же не вещь, а человек! У меня есть чувства, мечты, планы. Я достойна любви и поддержки.

Первый звонок после этого кошмара…

Может, она поняла, что была неправа? Может, материнское сердце все-таки дрогнуло?

Я смотрю на Артура, мы оба присаживаемся за стол.

Руки дрожат, когда я принимаю вызов и включаю громкую связь. Телефон лежит на столе между нами, как какая-то бомба замедленного действия.

Одно нажатие на мобильном, а у меня будто все нутро перевернулось.

Все звуки становятся приглушенными, время замедляется.

— Здравствуй, Настя.

Голос холодный, официальный. Как будто она звонит не дочери, а какой-то дальней знакомой.

— Здравствуй, мама.

Мой голос, наоборот, звучит тихо, неуверенно.

Артур протягивает руку и накрывает мою ладонь. Его тепло немного успокаивает.

— Где ты находишься? — спрашивает мама.

Я смотрю на Артура, тот качает головой. Немой запрет отвечать на вопрос.

И он прав — я не обязана отчитываться перед той, кто выбросила меня из дома, как ненужную вещь.

— Я с Артуром, мама.

Дальше пауза.

Долгая, тяжелая пауза.

И когда мне уже кажется, что мама положила трубку, она продолжает:

— Я готова тебя забрать.

Забрать, забрать… Забрать!

Это слово эхом проносится в моей голове, отскакивает от стенок черепа, словно мячик в тесной комнате.

Забрать меня? Серьезно? После всего, что было? После того, как она швырнула мои вещи на мокрую землю, словно мусор? После того взгляда, полного отвращения, который до сих пор жжет мне душу?

Или она…

Неужели она сейчас извинится? Неужели скажет, что была неправа? Что материнское сердце наконец-то проснулось и она поняла, какую боль мне причинила.

Мои глупые, наивные надежды начинают робко просыпаться в душе. Может быть она все-таки мама? Может, она поняла, что скоро у нее будет внук или внучка, и это важнее всех обид?

Я вскидываю голову, ищу поддержки в глазах Артура. Он сидит по другую сторону от нашего маленького кухонного стола. И никакой поддержки я в нем не вижу.

Наоборот, у него глаза бешеные.

Злой как черт. Я его таким никогда не видела. В его взгляде столько ярости, что мне становится не по себе.

— Мама, я… — только и успеваю сказать.

Мать тем временем продолжает:

— Поживешь у меня до родов. Нечего перед ними там прислугой горбатиться, полы мыть, посуду драить. При мне пока побудешь, мне тоже помощь не помешает.

Она этой фразой тычет меня, будто котенка в какашку.

Какие извинения? На что я вообще раскатала губу?

Никакого признания своей вины. Просто холодный расчет на то, что я и дальше буду прислугой при ней, и все та же презрительная интонация.

Будто меня в дом можно взять только для того, чтобы я там прибирала. Словно я не дочь, а какая-то временная рабочая сила.

Кстати, а что значит «до родов»? Что будет после? Опять выбросит, но уже с ребенком? Это даже для нее слишком.

— Мам, ты чего? — Я кривлю лицо, стараясь не разрыдаться.

Голос дрожит, и я ненавижу эту свою слабость.

Ненавижу, что до сих пор жду от матери хоть капли любви.

Какая же я наивная, неужели вправду хоть на секунду поверила, что она поймет, как жестоко поступила?

Резкое восклицание матери врывается в мои мысли:

— Хватит сопли на кулак наматывать. Если согласишься на аборт, я тебя насовсем заберу, пристрою в училище, медсестрой пойдешь. Так даже лучше будет, говори адрес. Я сама тебя на аборт отвезу, уже практически договорилась.