Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

— Куда? — кривит он желваками на скулах.

— За кудыкину гору, Артур, — поднимаюсь, решив, что трусов можно взять и побольше.

Он тоже встаёт в полный рост:

— И к кому ты уходишь? К тому, с кем была этой ночью? Ты спала с ним? В отместку мне, да? Признавайся!

Я пытаюсь уйти от его напирающих форм:

— Прекрати! Отпусти! Я не буду ни в чём признаваться!

— Нет, ты будешь, — хватает за руки, — Смотри на меня!

— Не кричи на меня! — повышаю я голос.

Артур прижимает меня к дверце шкафа. И ручка впивается в спину. Он, с силой сжав мои щёки, заставляет смотреть на него:

— Кто он? С кем ты спала?

— Ты не знаешь его! — отвечаю.

Я могла бы сказать ему правду. Точнее, соврать! Что была у подруги. Хотя… У меня и подруг-то особенно нет. Зато есть старший брат. Есть родители. Тисман. Работа.

Но я просто хочу… Я так сильно хочу, чтобы ему было больно. Хотя бы примерно, как мне. Но едва ли! Для этого, нужно любить.

— Хорошо! — говорит, — Хорошо, я прощаю тебя. Я прощаю! Ты просто из мести. Давай, разбирай чемодан! Это бред. Никуда ты не едешь.

Он отпускает меня. И, схватив за одну из половин мой распахнутый чемодан, опрокидывает его содержимое на пол.

Я поражённо смотрю на это:

— Какого… — берусь подбирать и запихивать внутрь.

— Ульяна! — опять нагибается он, — Ты меня слышишь вообще? Ты никуда не съезжаешь!

Пнув ногой чемодан, остаётся стоять надо мной, как скульптура. Я тоже встаю в полный рост:

— Знаешь что?

— Что? — цедит Липницкий сквозь зубы. А ведь он и правда уверен, что я не уйду. Просто дико уверен в себе! И в своём превосходстве.

— Я сегодня была у мужчины. Он лучше тебя! И я дико жалею, что только сейчас поняла, что на свете есть и другие мужчины. А все эти годы потратила зря!

Пальцы Артура вцепляются в шею:

— И как его имя?

— Какая тебе разница? — шепчу я сквозь зубы, сквозь боль.

— А такая, что нет никакого мужчины, — рычит он, — Кому ты нужна?

Отпускает. А я, пошатнувшись, хватаюсь за горло. Не больно! Совсем не обидно. Совсем не…

— Ульяна, — вздыхает, — Прости.

И, сграбастав в охапку, что есть сил, прижимает к груди мою голову.

— Уля, Улечка, — слышу его приглушённое. Слёзы текут по щекам, — Уся, Усь, ну прости дурака! Не хотел. Я же просто ревную, малыш. Я же просто умру без тебя.

— Не умрёшь, — отстраняюсь, — Пусти.

— Я оставлю её, я клянусь, я оставлю, — не выпуская меня, продолжает шептать.

— Мне уже всё равно, Артур! Неужели ты не понимаешь? — вырываюсь я силой, — Оставишь её, или нет! Всё равно!

— Почему? — хмурит лоб, — Ты не любишь меня? Ты меня больше не любишь?

— Я любила придуманный образ, — шепчу я, — А ты оказался другим.

— Нет! — он берётся меня уверять, преграждает дорогу, когда я опять вознамерилась сесть и начать упаковывать вещи, — Я тот же! Это я, Уль! Я! Твой Артур! Посмотри на меня!

Я машу головой:

— Нет, не ты. Это кто-то другой с твоим голосом, взглядом. С твоей внешностью! Только не ты, — отрицаю я, — Мой Артур, он никогда бы не предал меня.

На это Липницкому нечего выдать. Он осекается. Снова вздыхает. Садится на край распростёртой кровати. Обычно я застилала, а тут…

— Ульян, я же сказал, это… Это ничего не меняет! Моего отношения к тебе не меняет. Это просто лекарство. Для творчества.

— Лекарство? — смеюсь, — Помню, вчера ты называл это вредной привычкой. А сегодня лекарством?

— Ну, какая разница? — он бьёт себя по коленям, — Главное суть! Я люблю тебя. Не другую, тебя!

— Но при этом тебя вдохновляет другая, — пытаюсь расставить по полочкам.

Он усмехается:

— Меня много чего вдохновляет. Еда, например! И природа. И запахи, виды, и звуки. Ведь я не могу отказаться от них. Это просто потребность. Была и прошла.

— Я понимаю, Артур! Это трудно, быть верным одной, когда столько желающих. И отец твой…

— Не смей про отца, — прерывает Артур. Хотя слухами полнится мир! Говорят, что он умер в гримёрке, когда занимался любовью с одной из подсобных работниц. И ладно бы хоть со скрипачкой! Ну, или с певичкой какой. Унижение было б не столько ощутимым. А так…

— Она вытащила меня из депрессии. Неизвестно, где бы я был сейчас, если б не Бэла, — продолжает Артур.

— Может мне ей спасибо сказать? — пожимаю плечами.

— Скажи! — он кивает.

— Серьёзно? — кривлюсь.

А про себя добавляю: «Тогда тебе стоит выразить благодарность Тисману. За то, что он спас меня. И не только от депрессии, но ещё и от пьянства».

— Уль, ну прости! Я не то говорю, — он опускает голову на руки. Впивается пальцами в волосы, мнёт их, ерошит, — Просто я так перенервничал ночью, когда прочитал смс.

— Не беспокойся, я к брату съезжаю. И нет никакого мужчины! А то, что пила — это факт, — трусы, погружённые мною в пакетик, теряют свою белизну.

— Тебе же нельзя пить? — суровеет муж.

— Ну и что теперь? — добавляю ещё пару лифчиков сверху, — Все мы иногда нарушаем запреты, не правда ли?

Упаковав вещи под пристальным взором Липницкого, я умудряюсь его убедить в том, что это — единственно правильный выход. Нам нужно разъехаться! Но, кажется мне, что вся масса оставленных мною вещей убеждает в обратном. Я скоро вернусь! И моё «помутнение» временно.

— Хорошо, поживи, — соглашается он, — Раз тебе это нужно. А я… Я улажу всё сам. Я порву с ней! Уже. Ты остынешь. На маму не злись. Она завтра раскается.

— Разве?

Мы спускаемся вниз. Он даже помог донести чемодан. Я вынимаю из шкафа в прихожей переноску для Моцарта. В ней он обычно ездил к врачу. А так он у нас не бывает на улице! Хотя и родился на ней.

— А это тебе зачем? — недоумевает Артур.

— Как зачем? Моцарт поедет со мной, — говорю. И пакую в спортивную сумку его запасной горшок, наполнитель и миску. Корм не вмещается. Значит, придётся тащить на руках.

— Ульян! Ну чего ты удумала? Моцарта к Юрке? — устало вздыхает Артур.

— Твоя мать будет его обижать без меня, — отвечаю.

— Ещё кто кого, — добавляет Липницкий.

Моцарт, увидев переноску, урчит недовольно. Стреляет глазами. Наверное, думает, снова к врачу? В этот раз, дорогой мой, увы, не в больницу. Будем жить в тесной маленькой комнате. Ты чуть-чуть потерпи! Скоро мы переедем к родителям. Там места больше.

Это всё я ему говорю, только мысленно. Не хочу развенчать убеждённость Липницкого в том, что моё возвращение не за горами. Главное, смыться! А там видно будет.

— Ну, помоги что ли? — прошу, когда Моцарт шипит, упираясь всеми четырьмя лапами в жёсткий каркас.

Вместе нам удаётся его поместить внутрь сумки. Оказавшись внутри, он слабеет. Скулит и глядит умоляюще.

— Потерпи, мой хороший. Чуть-чуть потерпи, — говорю уже вслух.

— Хорошо, потерплю, — отзывается вместо него, замерший сбоку Липницкий.

— Вообще-то я Моцарту, — хмыкаю.

— Ульян, — он хватает меня за плечо, прижимается телом ко мне, дышит жаром в макушку, — Ульян, не бросай меня только. Пожалуйста, Уль! Мне всего лишь… Хотелось быть честным.

Ну, зачем он? На выходе! Всё же шло так хорошо. И какая-то сила во мне не даёт оттолкнуть. Но отдаться позыву, прижаться к нему, не бросать — значит, сдаться. Признать поражение? Он изменил! Он — предатель. Тот факт, что он сделался честным, увы, не меняет того, что он мне изменял.

И мне больно сейчас. И я снова спешу воскресить в голове образ Бэлы. И представить себе, как он с ней… На диване? Столе? Где угодно. Противно и мерзко! И больно. И, вместо того, чтоб податься навстречу, охота уйти навсегда.

— Говорят, что страдание и творчество идут рука об руку, — произношу, — Надеюсь, напишешь что-нибудь в мою честь?

— Ты больше, чем музыка. Ты — моя жизнь, — говорит еле слышно. И голос его так знаком…

Ты тоже. Ты был моей жизнью. Ты — всё для меня. Без тебя я ничто. Просто имя. Ульяна.

— Всё, Артур, отпусти, эти слёзы напрасны, — нахожу в себе силы его оттолкнуть.