Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

— Ты вернёшься, Ульян? Ну, скажи, что вернёшься. Когда? Я тебя отвезу? — не пускает, цепляется за руку, словно ребёнок, который боится остаться один.

— Я на такси, — я беру переноску, в которой уже присмирел мой испуганный кот.

— Моцарт, увидимся, — машет ему на прощание Артур. Неужели, он правда, уверен, что это возможно?

Он долго стоит в дверях, провожая нас взглядом. Под этим его умоляющим взглядом так трудно уйти! Но я машинально иду, переставляя ноги. Не давая себе передышки. И только в такси выдыхаю. Назвав водителю адрес, я ставлю сумку с Моцартом рядом с собой на сидение. А сама утыкаюсь в стекло и беззвучно реву. Всё прошло. Всё уже позади. Я сюда не вернусь. Я ушла от него. Между нами всё кончено.

Глава 22

Юрка в воскресный день дома. Я не стала звонить и устроила брату сюрприз. Он открывает в растянутых трениках, майке. Глядит на меня, подавляя зевок.

— Ульяна? — говорит, протерев один глаз.

Высокий, большой и уютный. Как кот.

— Ты чего, спишь что ли? — удивляюсь я.

— Ну, нет, — бормочет, — Так, задремал перед теликом.

— Ну, с добрым утром тогда! — говорю, хотя сейчас на минуточку день.

Продвигаюсь внутрь, тесня Юрку к стене, завожу чемодан. Переноску вношу следом.

— На! — протянув, даю Юрке, — Подержи его, только не открывай, пока я дверь не закрою.

— Это кто? — глядит на кота сквозь сеточку.

Моцарт, кажется, в шоке.

— Моцарт! Ты помнишь его? — говорю.

— Ну… конечно, — кивает Юрец, — А чего ты его притащила? Ида что ли прогнала?

На лице у него возникает усмешка. Эта старая ведьма могла! Даже представить боюсь, как бы она притесняла кота после того, как я съехала. Наверняка бы, вообще не кормила его! И придумала кличку похуже, чем просто «животное».

— Ещё чего! Я сама забрала! — я фыркаю, раздеваясь и вешая вещи на вешалку к Юрке. Н-да, прибраться бы тут не мешало! Займусь.

— Уль, а чего ты…? Ну… С чемоданом? С Липницким что ли поссорились? — пытается Юрка понять. Он так и держит переноску на вытянутой руке, словно боится, что кот оцарапает даже сквозь сетку.

— Я ушла от него. Мы разводимся, — говорю я спокойно. Отстрадалась. Отнылась. Слёзы вытерла, сопли подтёрла. Могу говорить без эмоций. Почти.

Юрка молчит. Я, обернувшись к нему, вижу круглые, как блюдца, глаза.

— Разводитесь? — шепчет.

— Не ты ли мне всегда говорил, что мы друг другу не пара? — усмехаюсь, ища под тумбочкой тапки. По этому полу я бы не стала ходить босиком.

Найдя Юркины, сую в них ноги. Ничего, что они огромадные! Ладно, куплю.

— Я… говорил, — он бормочет, — Я ж в шутку.

— Мы поживём у тебя, ты ж не против? — улыбаюсь я брату.

И смотрю так, словно у него есть выбор.

— Мы? — говорит.

Я киваю на Моцарта.

— Ааа, — тянет Юрка, — Вот это чудовище будет здесь жить?

В их первую встречу Моцарт его оцарапал. Набросился на ногу, впился когтями, порвал все носки.

— Моцарт, поздравляю тебя! — говорю в переноску, — У тебя новая кличка, теперь ты — «чудовище».

— Не, ты серьёзно? — нервно хмыкает Юрка.

— А то! — говорю, вынимая горшок для чудовища. Куда бы поставить? Так, чтобы Моцарту было удобно, — Вы поладите! — бросаю я брату.

— Ага, — с сомнением в голосе отзывается он.

— Ты просто к нему не приставай, не заигрывай, носки стирай чаще. Моцарт не любит вонючих носков, — изрекаю.

— Да что ты? — придирчиво хмыкает Юрка, — А что ещё он не любит?

— Не любит громких криков, закрытых дверей, не любит, когда ему смотрят в глаза, не любит, когда его гладят…

— Короче, я буду держаться от него подальше, — Юрка трясёт переноской, — Эй, ты! Чудовище! Слышишь? Это я тут хозяин. Ты в моей берлоге, ясно тебе?

— Он по-человечески не понимает, — сокрушённо вздыхаю, — Давай его выпустим?

— Сама выпускай! — Юрка суёт переноску, отходит.

Я ставлю на пол, открываю замочек:

— Кысь, кысь!

Моцарт зыркает, но выходить не торопится.

— Ладно, дадим ему время, — машу я рукой, — Надо в миску корма насыпать, может быть это поможет. Кот в шоке.

— Я тоже! — идёт следом за мной Юрец, косясь на переноску.

— Юр, — говорю, — Я к родителям съеду. Но не сейчас! Надо папу как-то подготовить морально. Представь, второй по счёту развод в семье.

— Зато теперь не я неудачный ребёнок, а ты, — усмехается Юрка.

— Иди ты! — толкаю его.

На кухне у Юрки бардак. Посуда немыта, замочена в мойке. Плита… Скажем так, после Идиной кажется просто ужасной.

— Н-да, ну и засрался ты, братец! — журю.

— Я вообще-то гостей не ждал, — утверждает. Но чайник ставит. И, открыв холодильник, ищет, чем бы меня накормить.

Я насыпаю корм в миску, нахожу ей местечко в углу. Когда чай закипает и Юрка, сварганив на скорую руку «перекусон», садится за стол, я вздыхаю:

— Он нашёл себе новую музу.

— Артюха что ли? — фыркает Юра, — Так это он сам предложил развестись?

— Нет, это я предложила. Он против. Его всё устраивает. Встречается с ней на квартире, со мной живёт. Супер! — говорю я, отпив.

— На квартире? Ты видела? — хмурится Юра.

— Я знаю, — киваю, — Да он и не стал отрицать! Сказал, что он очень устал от вранья.

Юрка усмехается, кажется, не верит. Ему проще поверить, что я изменю?

— Кто и рад, так это свекровь! Наверное, выдохнула с облегчением и перекрестилась, — говорю я, — Хотя, она в бога по-моему, даже не верит. Для неё её бог — это сын.

— Вот дела, — произносит со вздохом Юрец и трёт свою бороду, словно опытный старец.

— Юр, как ты понял, что вы с Наташкой… Что это конец? — говорю, потирая рисунок на чашке.

Юрка в ответ опускает глаза, вспоминает не самый приятный момент своей жизни:

— Просто мы стали жить параллельными жизнями. Ей всё равно на меня, а мне на неё. Правда, мне было не всё равно! Я просто отзеркаливал её отношение. Честно, думал, она себе кого-то нашла. А она просто думала, как сообщить о разводе.

Я пытаюсь припомнить, когда мне казалось, что Артуру плевать на меня и на нас. Никогда! Если б не плёнка, подсунутая Марком в мой рюкзачок. Если б не эта случайная встреча в Дендрарии… Я бы, наверное, тоже смеялась, скажи кто-нибудь, что Липницкий способен на нечто подобное.

— У Артура энергии с избытком. Её хватит на всех. На меня, на любовницу! И ещё останется, — подвожу я итог.

— Ну, он у тебя человек творческий, не такой, как другие. Можно на это скидку сделать.

— Да что ты? — смотрю я на брата, — Простить? Он два с лишним года встречается с ней на квартире. Общается. Спит! Он сказал, что она его вывела из депрессии. Он ей сонату уже посвятил. Помнишь, ту, что играл на концерте?

Юрка молча берёт мою руку:

— Улик, — он гладит костяшки. Он слышит, что я на краю.

Я шмыгаю носом.

— Ну, иди сюда, — брат раскрывает объятия, а я буквально валюсь на него, прижимаюсь к груди и соплю:

— Так обидно.

— Я знаю, я знаю, — гладит он мою голову.

В этот момент в дверях появляется Моцарт. Он бесшумно идёт, влекомый запахом корма. Мы замерли, чтобы его не спугнуть! Даже дышать перестали. Найдя свою миску, он начинает трапезничать.

— Фуф, — выдыхаю, — Прижился.

— Уже? — шепчет Юрка.

— Ну, на горшок сходит, точно прижился, — говорю, вытирая слезу.

Над городом сгрудились тучи. Пора бы пролиться дождю. Несмотря ни на что, Уля в эту осеннюю ночь очень крепко спала, и не знала…

Что в доме на Чернышевского впервые, не прячась, достал сигарету Артур. Мать Ида Карловна это увидела. Взвилась! А он отвернулся, поник, зарыдал. Он обняла, притянула к себе его голову. Зашептала в ответ:

— Тише, тише, мой мальчик. Не стоит она твоих слёз…

Что в одинокой квартире в объятия старого города пишет любовную сцену взволнованный Марк. Вспоминая свои впечатления после их секса с Ульяной. Вот только его герой кончил в резинку, а он не надел…