Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

— Ну и как она выглядит? — щурится мама, — Небось, блондинка грудастая?

— Не поверишь! — отзываюсь с усмешкой, — Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!

— Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, — утвердительно фыркает мама.

— Мам, — говорю, — А отец изменял?

Мама, помешкав, взрывается смехом:

— Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, — отсмеявшись, она добавляет, — Такие, как твой отец, налево не ходят.

— Какие такие? — опять хмурюсь я.

— Ну, такие! — пожимает плечами, не в силах выразить словом, — Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».

Мы смеёмся.

— Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, — говорит мама.

И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.

— Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? — понижает мать голос.

Я машу головой:

— Не успели.

— Ну, а ты уверена в этом? — всё ещё шепчет она.

— Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?

— Да, оно может, и зря, что не бывает, — сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, — Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.

— Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? — удивляет меня ход её мыслей.

Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.

— Вон, мой ребёнок, — киваю я на кота.

Мама тянется, чтобы погладить.

— Смотри, он с характером! — предупреждаю её.

Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.

— Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, — поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.

— У нас с ним много общего, да? Бетховен? — продолжает она называть его так, — Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!

Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:

— Может, чаю поставить?

— Ой! — мама, вскрикнув, пугает кота, — У меня же пироженки в сумке!

Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.

«Ну как? Отругала?», — говорит его взгляд.

«Обошлось», — отвечаю глазами.

Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.

— Эй, полосатый! — тянусь я к нему.

Моцарт, найдя себе место на мягкой сидушке, ложится, пожав длинный хвост.

— Это мой стул вообще-то, — констатирует Юрка.

— Не жадничай! — тыкаю в брата ногой.

Он ловит ступню и щекочет.

— Как дети! — вздыхает мамуля, вернувшись на кухню с пакетом в руке.

Глава 24

В день, когда я выхожу на работу, мне рады все. Особенно, Марк! Светит солнышко. Даже чуть подморозило. Так что я на «подошве», в кротком пальто и шарфе вместо шляпки.

Артур не звонил, не писал. Видно, дал мне возможность подумать. Но, стоит мне выйти из офиса, и он тут как тут…

— Уля! — кричит.

Обычно Артур приезжал за мной редко. Он вечно работал… Хотя. Теперь я уже сомневаюсь, что его график был так прозрачен, как он утверждал. Да, конечно, работал! Ведь, занимаясь любовью с другой, он писал в уме музыку.

— Что ты делаешь здесь? — говорю, поправляя ремень от сумочки на плече.

Артур, распахнув дверцу Вольво, демонстрирует мне лежащий на сидении букет.

— Встречаю жену с работы, — говорит. Сам одет с иголочки. Туфли начищены, даже побрился.

— Приятно, — киваю, — Но я своим ходом.

Я продолжаю свой путь, слыша в спину:

— Ульян! Подожди!

Он бежит за мной следом, поставив машину на сигнализацию. И прихватив большой букет белых роз.

— Уля! Улечка, ну подожди, — догоняет в два шага.

Я продолжаю идти. Не ускоряясь, не замедляясь. Как будто его рядом нет. Уж пора бы привыкнуть!

В окне вижу Марка. Машу ему коротко.

Артур смотрит вверх, тоже машет.

— Опять сидит в своём теремочке? Ночует он там что ли? — фыркает вслух.

Я чуть не ляпаю, что ночует Марк дома. И дом у него вполне комфортабельный. И кроватка удобная. А постельное в клеточку, как и пижама.

— Уль, слушай, — не получив ответа, склоняется он ко мне, тычет цветком в физиономию, — Ульяш, возвращайся, а? Ну, пять дней уже! Для наказания достаточно. Я всё осознал. Я не сплю! У меня аппетит пропал. Мать докажет! Я на работу и то не хожу, отпуск взял. Ничего не пишу. У меня в голове только ты. Я даже плакал сегодня. Ты мне ночью приснилась. Проснулся, тебя рядом нет…

— Очень грустно, — роняю почти равнодушно и холодно. Знал бы ты, сволочь, сколько я слёз пролила за эти пять дней!

— Ульян, ну ведь ты не жестокая? Я знаю, ты — самый добрый, самый чуткий и нежный человечек на всём белом свете. Ведь я же тебя полюбил за это, — умоляющим голосом продолжает Артур.

— Да, такую как я обмануть проще простого, — бросаю.

— Ульяш! — обегает меня спереди, поднимает букет, и охапка белых роз смотрит вверх лепестками. Взгляд жалобный, словно вот-вот заплачет.

— Артур! — говорю, — Не ломай комедию! Ты не актёр, ты музыкант. Ой, прости! Ты теперь композитор, — обойдя его, я продолжаю свой путь.

— Что, даже цветы не возьмёшь? — произносит с обидой, догнав.

— Подари их своей Белле, — коверкаю имя намеренно, — Ой, прости! Я забыла. Она любит каллы.

— Я расстался с ней, Уль, — отвечает Артур.

— Подумайте только, какая печалька, — комментирую это, — Надолго ли?

— Уль, навсегда! — говорит.

Я смеюсь:

— Липницкий! Ты сам себе веришь? Ты два с лишним года общался с девушкой, и вдруг расстался с ней навсегда? Да первый же кризис, и ты опять будет с ней.

— Нет, не правда, Ульян! Я клянусь! Я чем хочешь клянусь! Ну скажи, чем поклясться? — обегает меня, пятясь, идёт впереди.

«Здоровьем своей матери», — думаю я. Но вслух не решаюсь сказать. Ведь этот дурак поклянётся! А потом нарушит клятву. Я, конечно, с его мамой в контрах, но не настолько, чтобы желать смерти старушке. Пусть живёт! От меня не убудет.

— Ульян, — произносит Липницкий, встаёт поперёк тротуара, расставив в стороны свои длинные руки.

Прохожие смотрят искоса. Кто-то с улыбкой, а кто-то и с завистью. Думают, верно: «Что же за стерва такая? Он к ней с букетом, а она нос воротит?». Знали бы они, что сотворил этот гад. Как растоптал мои чувства.

Я много думала. Каждую ночь он мне снился. Каждую ночь из пяти просыпалась в слезах! Юрка меня находил среди ночи на кухне. А Моцарт, меняя привычку, залазил ко мне на колени и даже мурчал. А я была так благодарна ему! И рыдала беззвучно. Вспоминая, как мы выбирали с Липницким имя нашему коту. Я предлагала простые, а он сразу сказал, что кота будут звать только так — Моцарт. И я согласилась. Я всегда соглашалась со всем, что Артур предлагал…

— Уль! — просит он, — Я сейчас опозорю тебя и себя заодно. Я встану прямо вот тут на колени. И буду бить себя букетом по голове, если ты не перестанешь от меня уходить. Слышишь? Встаю? Я встаю?

— Детский сад, — озираюсь. Меняю курс, выделив лавочку возле ТЦ. На ней никого. Я сажусь, предварительно тронув.

Артур тоже подходит и опускается рядом со мной. Букет его лежит между нами. И белые розы, подобно свидетелям, робко дрожат на ветру.

— Говори, что хотел, я спешу.

— И куда? На свидание? — интересуется он.

Я молчу.

— Уль, — произносит, — Я ведь мог бы соврать тебе тогда, да? Ведь мог же? Но я по глазам твоим видел, что ты уже знаешь. Я — гад! Я — подонок! Я сам себя столько раз ругал. Столько раз порывался порвать с ней…