Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

Он осекается. Склонившись, трёт лоб:

— Ты задавала вопрос мне. Был ли кто-нибудь до. Никого! Никого, Ульян. Честно! Да, бывало, флиртану с кем-нибудь. Но это так, для проформы. А спать… Я даже и целоваться ни с кем не решался. Не то, чтобы спать! Просто в тот год… Я не знаю, как это всё вышло.

Он смотрит не на меня, а вперёд. А я смотрю в сторону. Просто боюсь, что не выдержу и убегу. Потому так отчаянно сильно сжимаю ремень своей сумочки. А подошвы ботинок прижаты к земле.

— Я ничего не хотел. Просто жил по наитию. Она как-то встретилась. Сказала, что знает меня. Попросила её научить. Я сперва отказался! Я даже послал её, Уль!

«Как далеко?», — язвительно думаю я, — «Раз она так быстро вернулась».

— Она стала моей первой ученицей.

— И первой любовницей, — добавляю я тихо.

— И последней, Ульян, — заключает Артур.

— Боже мой, как романтично! Есть такой фильм. Последние любовники на земле. Не смотрел? — говорю.

Он вздыхает, подняв лицо к небу, с которого сыпет уже то ли мелкий, но колкий дождь, то ли первые в этом году ледяные снежинки. А погода, увы, переменчива! Как и моё настроение.

Я поднимаюсь.

— Ульян, подожди, — выпрямляется он.

Я смотрю на лицо, где знаком каждый мускул и каждая чёрточка. Вот там, на щеке, под щетиной всегда была родинка. Я так боялась, когда он её задевал! Вот здесь, над губой у него есть малюсенький шрамик. Ещё будучи юным, побрился не очень удачно. Над бровью ещё один шрам. Он бежал ещё в детстве по лесу, наткнулся на ветку. Хорошо, что хоть глаз уцелел.

В волосах уже видно серебряный проблеск. Отец его рано утратил чернявость. Липницкому тоже грозит! Я всегда представляла, каким он будет в возрасте. Как морщины украсят лицо. Да, украсят! Ведь его лицо трудно испортить хоть чем-нибудь. Будь то шрамы, растительность, или морщины. Он будет красив до последнего. Даже в старости будет красив! Правда, я не увижу теперь. Ведь стареть будем порознь.

— Неужели ты не понимаешь, что это всё безразлично теперь? Просто то, что ты был с ней… Сам факт…

— Ульян! Я что должен был врать? Ведь я мог! — подскочив, он разводит руками, — Сочинил бы с три короба. И дальше продолжил встречаться. Но я так решил. Я не смог больше врать! Я просто хотел быть честным с тобой. А ты меня за это наказываешь?

Я выдыхаю, смотрю себе под ноги:

— Я теперь не смогу доверять тебе. Я не смогу быть с тобой.

— То есть я должен был промолчать? Должен был врать тебе дальше? Что я должен был сделать, Ульяна⁈ — повышает он голос.

Прохожие косятся, мне всё равно. Пусть ломают глаза, я уже переломана.

— Ты не должен был мне изменять, — говорю.

И не в силах сдержать подступившие слёзы, иду прочь от Липницкого, прочь от скамьи. Прочь от этой его благородной, болезненной правды. Нет, он прав! Я как будто решила его наказать за его исключительно честный порыв. Но теперь между нами она, его Бэла. Даже если он прав, и расстался с ней, я не поверю, что это навеки. Что она не появится рядом, когда в его музыкальной карьере назреет какой-нибудь новый тяжёлый виток.

Он любил её, трогал, он был в ней. И моя воспалённая сила фантазии снова и снова рисует в уме эти образы. Руки его у неё на плечах, на груди. Их сплетённые ноги, их волосы. Шепот, дыхание… Как он её называл? Бэла, Белочка, белка. Вполне символично и образно! А она его? Мастер, маэстро, Артур Яковлевич? Или просто Артур, а ещё проще — милый.

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу её, завернутой в простынь. А он «на посту», возле клавиш. Играет ей что-то, какой-то придуманный им накануне аккорд. А она, подойдя, обнимает за шею и шепчет ему прямо на ухо: «Мой, мой любимый, мой гений».

О, боже мой! Нет! Это просто мучение! Как мне теперь перестать это видеть? Как выкинуть из головы?

— Ульяна! — догнав, он опять обгоняет.

— Уйди, — цежу я сквозь зубы, — Прошу, уходи.

— Нет, Ульян! Не уйду. Ну, прости. Ну, вернись! Ты же любишь меня? Мы же любим друг друга? — он заключает в объятия.

Я бьюсь, как рыба, которую вытянул острый крючок. Каменею, пытаюсь не чувствовать запаха… Этот парфюм! Я его подарила. И сила его нежных рук. Которую не ощутить. Эти руки на теле другой. Не моём. Эти губы, что шепчут ей нежности…

— Улечка, Уля, прости меня, Уль, — надрывает он сердце мольбами, — Прости, моя пчёлка. Мой лучик. Усёнок, прости!

Как он мог? Как он мог⁈ И за что? И теперь эти прозвища, словно издёвка.

Толкаю его:

— Уходи. Никогда не прощу тебя, слышишь⁈

— Ульяна… — его хриплый голос, который я слышала множество раз, не волнует, не лечит, не трогает. Он не мой! Весь, от макушки до пят, как я думала прежде. Не мой! И всё то, что роднило нас с ним, омертвело.

— Я не смогу, не проси. Я подам на развод. Никакие слова не изменят того, что любовь между нами закончилась, — это признание, болью усиленный спазм, вылетает из уст, словно мантра.

Я вижу, я чувствую, как ему больно. Мне тоже! Но это простительно. Так будет проще уйти.

— Не закончилась, нет! Что ты мелишь⁈ — взрывается бурей эмоций Артур.

И букет в ослабевшей ладони дрожит, опускается ниже.

— Не ходи за мной больше, Артур. Всё бесполезно. Если ты хоть немножечко любишь меня, отпусти. Это всё, чего я прошу, — говорю, глядя в сторону. Лишь бы не на него.

Так боюсь, что он схватит за плечи, попросит смотреть ему прямо в глаза. Повторить это прямо в глаза! Я сорвусь… Я умру! Не сумею…

Но он, вместо этого, никнет и шепчет:

— Ну, ладно. Раз так. Я подумал, что нас ещё можно спасти. Я ошибся, — сказав это, он разжимает ладонь, и букет опускается прямо на землю.

Я смотрю ему в спину. Теперь вижу, как он уходит. Снег и мокрая изморось с неба усилилась. Розам холодно. Бедные! Их нужно в вазу, в тепло.

Опускаюсь на корточки. Вижу, что свежесть бутонов измазана грязью. Подняв, выпрямляюсь. Кладу их на лавочку, где мы сидели вдвоём. Пускай эта лавочка будет последним оплотом любви. И я буду носить к ней цветы, как к могиле усопшего.

Глава 25

То ли дождь, то ли снег прекратился. А ноги меня привели к близлежащему озеру. В летнее время сюда слетаются утки и лебеди. Правда, увидеть двух лебедей — это к большой удаче! И влюблённые, видя их, знают, что им суждено.

Я сажусь на бетонную плоскость. Водная гладь усмиряет душевную боль. Водоёмы ещё не успели замёрзнуть, но вода в них холодная. Птицы уже улетели на юг. И никого из желающих выйти в такую погоду…

На мосту вижу парочку. Свадьба. Ну, надо же! Она прикрывает уже чуть заметный живот. Он в тёмном костюме. Фотограф рисует им образы. Встать так и этак. Свадьбы сейчас — это редкость! Летом и осенью да. А ближе к зиме только те, кому ждать не с руки.

Да уж, я вероятно, уже не смогу снимать свадьбы? Хотя свадебные проекты были в числе любимых. Это всё равно, что, не имея детей, работать в роддоме. Как ножом по больному! Смотреть на чьё-то внезапное счастье, не надеясь снискать своего.

Помню, когда мы отправились вместе в Париж, на гастроли. Артур, как и я, не знал ни слова по-французски. Но этот город, с его романтизмом, зажёг. На гонорар с выступления, который ему заплатили, Липницкий купил подвенечное платье. Простое, но очень красивое! Свой «оркестровый» костюм он использовал в качестве пары. Из нас получилась красивая пара!

Мы были женаты уже. Но… Нам так захотелось жениться ещё раз…

Ты помнишь, нарядные, мы колесили по улицам? Прошли весь Монмартр, взбежав по ступеням наверх. На вершине холма, в той базилике, где нас венчали, шла служба. Играл вдохновенный орган. Я встала, боясь войти внутрь. Но какая-то женщина нас пригласила. Мы долго стояли, боясь шевельнуться, и слушали звуки органа. Ты мне сказал, чтобы я закрыла глаза, так как музыку слушают сердцем.

Помнишь, как мы подошли к алтарю? Я посмотрела на деву Марию. А священнослужитель велел нам склонить свои головы и прошептал что-то, сбрызнув водой.