Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли

Вхожу в кабинет к Паше. Тот уже сидит напротив задержанного в допросной, через стекло-шпион видно, как он лениво, почти скучающе перебирает бумаги. Но я знаю Пашку — за этой ленцой скрывается готовность к броску. Я толкаю дверь и вхожу внутрь. Стерильный, кислый запах казенного помещения мгновенно бьет в ноздри.

— Паш, дай мне с ним перетереть, — говорю я, не глядя на друга. Мой голос звучит низко, с хрипотцой, которую я сам едва узнаю.

Павел медлит секунду, внимательно сканируя мой настрой, прикидывая, насколько далеко я готов зайти. Потом просто откидывается на спинку стула, сцепив пальцы в замок. Выходить он не собирается — знает, что сейчас я на грани, и одно неверное движение этого урода превратит допрос в кровавую баню.

Я сажусь напротив этого «костюма». Вблизи он выглядит еще жальче: дорогой пиджак в катышках, потный лоб, бегающие, как у крысы в клетке, глазки. Он пытается играть в молчанку, но руки, вцепленные в край стола, выдают его с головой.

— Значит так, герой. Начнем с простого: кто ты, и кто тебя подослал? — я чеканю каждое слово, вбивая их в него, как гвозди.

Он молчит. Уставился в полированную поверхность стола и делает вид, что его тут нет, что он просто случайный прохожий. Меня это молчание заводит мгновенно. В ушах начинает шуметь кровь.

— Послушай меня сюда, — я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ты сейчас либо открываешь рот и начинаешь петь соловьем, либо я прямо здесь, под камерами, разбиваю тебе ебало так, что мать родная в морге не опознает. И поверь, Пашка подтвердит, что ты напал на конвой. Мне за это ничего не будет. Спишут на боевой характер. Выбирай.

Тишина. Этот урод даже не дрогнул, только губы плотнее сжал, видимо, надеясь, что его «хозяева» вытащат его раньше, чем я начну действовать. Ну ладно, по-хорошему ты не понимаешь.

Я встаю — резко, без предупреждения — и коротким, выверенным ударом пробиваю ему под дых. Не со всей дури, я не хочу его убить прямо сейчас, но так, чтобы диафрагма замерла, а легкие сложились в гармошку. Он со свистом выпускает воздух, складывается пополам, как дешевый складной стул, и начинает хрипеть, хватая ртом разреженный воздух допросной.

— Миша, тормози! Не жести! — Пашка подрывается с места, его ладонь стальными клещами впивается в мое плечо, оттаскивая назад. — Ты сейчас его кончишь, и мы вообще концов не найдем!

— Как не жести, Паш?! — я взрываюсь, разворачиваясь к другу. В глазах темнеет. — Эта тварь в палату к моим девчонкам лезла! Он Вику украсть хотел! Ты понимаешь, что они с ней сделали бы?! А ты мне про закон втираешь, про протоколы?!

Павел смотрит мне прямо в глаза — жестко, трезво. Он держит меня крепко, не давая шагу ступить к столу.

— Мих, остынь. Дыши. Ты его сейчас в фарш превратишь, и он нам вообще ничего не скажет. Сядь, я сказал.

Я с силой выдыхаю, пытаясь унять бешеную дрожь в руках, и со скрежетом отодвигаю стул. Сажусь. Пашка сам делает шаг к задержанному, который всё еще пытается вдохнуть, судорожно дергая кадыком.

— Слушай, — Паша говорит теперь спокойно, почти по-дружески, и от этого его тона в кабинете становится по-настоящему жутко. — Если ты сейчас не начнешь колоться, я оформлю тебя в общую камеру к ребятам, у которых очень специфическое отношение к тем, кто специализируется на детях. Там ты запоешь любым голосом, и умолять будешь, чтобы мы тебя обратно в допросную вытащили. У тебя ровно десять секунд.

Мужик поднимает голову. Лицо серое, на лбу выступили капли холодного пота, а в глазах — настоящий, животный страх. Он наконец понял, что здесь его никто не защитит.

— Чумак… это всё они… семья Чумак, — выдавливает он сиплым, рваным голосом. — Она меня наняла. Поймите, я просто исполнитель, мне просто платят! Сказали — ничего девочке не будет. Просто она ей нужна… всего на одну процедуру. Всего на пять минут!

— Чумак? — Пашка хмурится, его лицо каменеет. — Зачем им маленькая девочка? Зачем им Вика?

— Откуда я знаю?! — мужик срывается на истеричный, почти девчоночий вскрик. — Они просто просили ее привезти! В онкологию! В восьмой корпус, на имя самой Нины Валентиновны!

— В онкологию? — слова падают мне на сердце раскаленным свинцом. — А какого хуя ты молчал до этого?! Когда и ко скольки ты должен был ее привезти?

— К десяти утра, — шепчет он, затравленно косясь на часы на стене. — У них там всё назначено было… Врачи, бокс… всё готово.

Я смотрю на время. Половина восьмого. Времени вагон, но теперь пазл начинает складываться в такую хреновую картинку, что меня начинает подташнивать. Здоровая девочка. Онкология. Чужая кровь. «Процедура». Ответ напрашивается сам собой — Вику готовили как живой склад запчастей, как донора, которого никто не будет искать. От этой мысли мороз продирает по коже до самых костей.

Пашка молча достает из прозрачного вещмешка телефон задержанного и с глухим стуком швыряет его на стол.

— Значит так, «исполнитель». Сейчас ты берешь трубку, звонишь этой своей Чумак и говоришь: «Девочка у меня, всё прошло чисто, Гуля нейтрализована, скоро буду». Понял? Голос чтобы не дрожал.

Мужик кивает, руки у него трясутся так, что он едва попадает по кнопкам разблокировки.

— Только без фокусов, — я снова нависаю над ним, тенью закрывая свет лампы. — Одно лишнее слово, один неверный вздох — и ты из этого здания выйдешь только вперед ногами. Я лично об этом позабочусь.

Он судорожно глотает слюну и нажимает на вызов. В динамике раздаются длинные, тягучие гудки, которые в этой тишине звучат как обратный отсчет. Мой палец лежит на кнопке записи на Пашкином столе. Пора заканчивать эту игру.

Глава 50. Михаил

Мы подъезжаем к корпусу онкологии. Я смотрю в окно на сверкающий фасад из тонированного стекла, на вышколенную охрану у ворот и камеры с интеллектуальным трекингом, которые висят на каждом столбе, провожая нашу машину безжизненными зрачками линз. Это место не похоже на больницу в привычном понимании — скорее на закрытый клуб для тех, кто купил себе право на бессмертие.

— Нихуя себе, тут президент что ли живет? — я невольно высвистываю, оценивая масштаб «гнезда». — Даже у нас в управлении вертушки проще.

— Чумак по уровню влияния в этом городе и есть президент, только теневой, — хмуро бросает Паша, проверяя табельное и поправляя кобуру под курткой. — Она держит половину строительного бизнеса и долю в фармгигантах.

— Она баба? — я до сих пор не особо вникал в фамилии, для меня это было лишь безликое зло, которое тянет костлявые руки к Вике и Гуле. Имена имели значение для протоколов, для меня имела значение только дистанция до цели.

— Миш, ты, блять, вообще в курсе хотя бы немного, кто у нас в городе рулит? — Паша смотрит на меня как на инопланетянина, но в его взгляде есть и сочувствие. Он понимает: я слишком долго был на пожарах и завалах, чтобы следить за светской хроникой и криминальными сводками верхов.

— Мне похуй на всё, Паш. У меня работа другая — жизни спасать, а не списки «Форбс» зубрить, — я коротко киваю на здание. — Пошли. Пора заканчивать этот цирк.

Мы выходим из машины, зажимая нашего «костюма» с двух сторон. Тот идет, спотыкаясь на ровном месте, ноги у него заплетаются, а лицо приобрело оттенок серой извести. Охрана на входе мажет по нам профессиональным, оценивающим взглядом, но наш «сопровождаемый» делает какой-то едва заметный жест, бормочет в сторону секьюрити, что «свои, по спецзаказу», и нас пропускают без лишних вопросов. Здесь привыкли к странным визитам в неурочное время.

Поднимаемся на нужный этаж. Здесь всё пахнет по-другому — не хлоркой и безнадегой, как в обычных приемных покоях, а дорогим парфюмом, озоном и очень большими деньгами. В конце коридора, у панорамного окна, за которым просыпается город, стоит женщина. Лет пятьдесят пять, безупречно ухоженная, в строгом сером костюме, который сидит на ней как броня. Она оборачивается, едва слыша звук наших шагов по мягкому ковролину, и её взгляд моментально леденеет. Она видит своего «шестерку», видит наши лица, которые никак не вписываются в её окружение, и её мозг за секунду вычисляет финал.