Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли

— А мой ребенок погибает! — вскрикивает она, и этот ультразвук бьет по барабанным перепонкам, заставляя обернуться случайных медсестер. — Она лежит в той палате и корчится от боли! А ей всего восемнадцать... Восемнадцать! У меня есть власть, деньги, связи… У меня есть всё, понимаете?! Всё! Кроме гребаного времени!

Она снова начинает качаться, обхватив себя руками за плечи. Пашка делает шаг вперед. Холодный, сухой щелчок металла в стерильной тишине коридора звучит как финальная точка в длинном и кровавом предложении.

— Нина Валентиновна Чумак, вы задержаны по подозрению в организации двойного убийства и похищении несовершеннолетней, — официально, почти буднично произносит Паша, застегивая наручники на её тонких руках.

Я отворачиваюсь. Мой взгляд упирается в белую дверь палаты № 6, где сейчас спит маленькая Вика. Трагедия одной семьи не дает права выжигать дотла другую. Семён был грешником, он был слаб и порочен, но в свой последний час он выбрал быть отцом. И он заплатил за эту попытку защитить дочь самую высокую цену, которую только может потребовать жизнь.

— Поехали, Мих, — Паша слегка касается моего плеча, выводя из оцепенения. — Здесь делать больше нечего. Ребят я вызвал, её оформят по полной. Теперь это работа следователей.

Я киваю, чувствуя невероятную, свинцовую усталость. Теперь мне нужно только одно — выйти из этого пропахшего спиртом и смертью здания, доехать до Гули, обнять её и просто молчать. Знать, что этот кошмар закончился. Что Вика в безопасности.

Глава 52. Гуля

Солнце сегодня заливает палату каким-то особенно ярким, почти вызывающим праздничным светом. Пылинки танцуют в золотистых лучах, и даже запах антисептика, кажется, отступил перед свежим весенним ветром из приоткрытой форточки. Последний день. Это словосочетание бьется в голове радостным, лихорадочным ритмом. Нас выписывают. Нас отпускают на свободу.

Вике намного лучше, она уже настоящей козочкой скачет по палате, путаясь в пакетах с вещами, и я едва успеваю за её перемещениями. Больничная вялость, державшая её в плену целую неделю, испарилась, сменившись бьющей через край энергией, которой хватило бы на освещение целого квартала.

— Вика, ну подожди! Стой, егоза! Давай еще один хвостик, и ты будешь самая красивая девочка в мире. Миша зайдет и просто обомлеет от такой красоты, — смеюсь я, наконец-то ловя её возле кровати и прижимая к себе.

Оперативно перехватываю мягкие, пахнущие детским шампунем пряди и затягиваю тонкую розовую резиночку. Вика на мгновение замирает, серьезно глядя на свое отражение в зеркальной дверце шкафа, а потом смешно морщит носик, проверяя конструкцию на прочность.

— Я узе соскучилась. Де Миса? Сто он так долго? — она заглядывает мне в глаза с надеждой, которую невозможно обмануть.

— Он уже едет, котенок. Ты же ему сама звонила пять минут назад, а он еще даже до светофора не успел доехать! — я ласково поглаживаю её по плечу, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. — Давай пока соберем последние игрушки. Вдруг Потапыч захочет остаться?

За неделю в этой стерильной коробке мы обжились так, будто переехали насовсем. Гора сумок, пакеты с вещами, горы рисунков и тюбики с мазями. Палата у нас была комфортабельная, «люксовая» — с телевизором и отдельным душем, но Вике всё это было не интересно. Она оказалась творческой натурой: рисовать и лепить из пластилина была готова часами, забывая даже про мультики.

— Ты куда убрала свой самый главный рисунок? — спрашиваю я, оглядывая пустую столешницу.

— Вот он! Спятался! — Вика перескакивает через сумки, ловко ныряет вниз и из самого глубокого ящика тумбочки выуживает мятый белый лист, покрытый пестрой мазней, в которой при определенной доле воображения можно угадать троих людей, держащихся за руки. — Чичас плидет Миса, и я ему подалю. Обязательно.

Она с невероятной, почти взрослой нежностью разглаживает «шедевр» на застеленной кровать. И в этот момент дверь распахивается с таким знакомым, уверенным грохотом.

Заходит Миша. От него пахнет улицей и тем самым мужским парфюмом, от которого у меня всегда подгибаются коленки. В руках у него два букета. Один — огромный, ароматный, из белых лилий и роз — он протягивает мне. Я вдыхаю этот одуряющий запах, и на секунду кажется, что все кошмары, все тени в коридорах просто смыло этим ароматом. Второй букетик, крошечный, из ярких гербер, он вручает Вике, предварительно опустившись перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Это тебе, принцесса. Самой смелой девочке в этой больнице, — шепчет он и крепко-крепко её обнимает.

Мы забираем выписку, и наконец-то этот бесконечный кафельный коридор остается позади. Садимся в его внедорожник. То, что произошло с нами за эту неделю… я пытаюсь не вспоминать. Страх, тот неподвижный человек в костюме у двери, ночные звонки, ледяная неизвестность — я просто вырезаю это из памяти, как испорченный кадр. Я рада, что Миша наконец-таки всё решил. Что он рядом.

— Уставшая моя… — тихо говорит он, когда мы отъезжаем от больничного городка.

Миша накрывает мою ладонь своей и его рука огромная, горячая и мозолистая, он кладет её себе на бедро. Я чувствую твердость его мышц через плотную ткань брюк, и по коже мгновенно пробегает знакомая, жалящая электрическая искра.

Боже, как же я соскучилась. Не просто по его защите, а по нему самому — как по мужчине, от одного взгляда которого внутри всё плавится. За эту неделю я так привыкла быть в режиме ожидания удара, что сейчас его близость кажется единственным спасительным лекарством. Хочется просто врасти в его плечо и заставить весь остальной мир исчезнуть.

Вика на заднем сиденье что-то восторженно трещит на своем «детском», подпрыгивая в кресле от радости. Но как только мы подъезжаем к нашему двору, она тут же просится на волю.

— Качели! — кричит она и, как только Миша открывает дверь, несется в сторону детской площадки.

Я выхожу из машины, и у меня внезапно начинает кружиться голова. То ли от свежего, не больничного воздуха, то ли от того, что многодневное нервное напряжение наконец-то начало отпускать.

Присаживаюсь на лавочку, наблюдая, как Миша, отбросив свой суровый вид спасателя, носится с Викой по песочнице, изображая какого-то рычащего зверя. Смотрю на них и улыбаюсь через силу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения.

— Ну что, домой? — спрашиваю я через полчаса, когда Вика окончательно запыхалась.

— Дя! Кусать! — бодро заявляет мелкая, вытирая перепачканные ладошки о платье.

— Мои девочки! Вперед, на штурм кухни! — командует Миша.

Дома нас ждет сюрприз. Мишка старался как мог, и это трогает до глубины души: в квартире идеальный порядок, по комнатам плывет умопомрачительный запах домашнего куриного супа и запеченных голеней.

В комнате Вики откуда-то появились новые игрушки, и она мгновенно, с головой зарывается в коробки, напрочь забывая о голоде. Кое-как нам удается уговорить её поужинать.

А когда она, наконец насытившись и побросав ложку, убегает обратно в свой игровой уголок, тишина в кухне становится почти осязаемой, густой. Я смотрю на Мишу, который сидит напротив. Напряжение в его широких плечах никуда не делось, хоть он и старается казаться расслабленным. В углах его глаз залегли новые морщинки.

У меня возникает дикая, неодолимая потребность сорвать все повязки и наконец-таки узнать правду. Что же за эту чертову неделю с нами произошло на самом деле? Кто эти люди?

— Миш, — я накрываю его тяжелую руку своей. — Рассказывай. Всё. Прямо сейчас, от первого до последнего слова. Больше никаких «всё хорошо» и «забудь». Я хочу знать, в какую бездну мы едва не свалились.

Но Мишка, кажется, совсем не настроен на протокольные допросы. У него на уме сейчас совсем другое — первобытное и горячее. Вместо ответа он резко подается вперед, подхватывает меня за талию и одним рывком притягивает к себе, усаживая на свои мощные колени. Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю выдохнуть вопрос.