Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли

Это не просто поцелуй — это стихийное бедствие, прорыв дамбы. Миша целует жадно, властно, с какой-то отчаянной страстью, так, что у меня голова идет кругом и картинка перед глазами размывается. Его язык бесцеремонно врывается в мой рот, пробуя на вкус моё согласие, а руки в это время уже вовсю хозяйничают на моем теле, с силой сминая грудь через тонкую ткань платья.

Между ног предательски теплеет, становится мокро и сладко, а мышцы внизу живота потягивает так сильно, что это граничит с физической болью. Он переходит на шею, оставляя обжигающие, метящие территорию следы, и хрипло стонет мне прямо в кожу.

— Миша... Миш... — я пытаюсь найти остатки воли и слегка отстраниться, хотя всё тело предательски плавится в его руках. — Вика... она же зайти может. Она не спит, Миш!

— Соскучился пиздец как, Гуль. С ума сходил эту неделю... — хрипит он, зарываясь лицом в мои волосы и продолжая жадно, собственнически мять меня руками, не оставляя ни единого сантиметра моего тела без внимания. Его ладонь вновь накрывает мою грудь, и я выгибаюсь навстречу, теряя связь с реальностью.

— Миша, терпение... мой хороший... — я невольно улыбаюсь, чувствуя, как внутри всё вибрирует от осознания того, насколько сильно он по мне тосковал. Никогда бы не подумала, что между нами может быть такой запредельный, почти болезненный градус. Но я всё еще чувствую этот холодный, колючий комок правды в желудке, который он пытается зацеловать. — Зубы мне не заговаривай. Я всё равно хочу знать. Всё. Миш, хватит тайн, я тебя прошу. Мне нужно это услышать, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха.

Он нехотя отрывается от моей шеи, смотрит потемневшими, почти черными глазами, в которых еще горит не до конца утоленное желание, но руки оставляет на моих бедрах, крепко фиксируя меня на себе.

— Кто бы говорил про тайны... — коротко усмехается он, продолжая лениво тискать меня, словно проверяя, настоящая я или нет.

— Мишка! Я не шучу!

— Ладно, ладно! — он тяжело, со скрежетом выдыхает, прижимаясь своим горячим лбом к моему. — Тебя спасает только то, что в соседней комнате Вика и я обещал быть хорошим парнем. Слушай. Им нужна была девочка. Точнее, её костный мозг. Редкий тип, огромные деньги. И... это они прикончили Семёна и Галю.

Я каменею в его объятиях. Кровь отливает от лица, и в кухне внезапно становится холодно.

— Что? Они их... убили?

— Именно, Гуль. Сначала подкупили, а когда те поняли, во что вляпались, и пошли на попятную — их просто устранили, инсценировав пьянку с метанолом. Чтобы Вика стала «ничейной» и её можно было тихо забрать из приюта как биоматериал. Но всё позади. Нина Чумак и её шестерки уже в камере, Пашка их упаковал так, что не выберутся.

— Зачем... зачем им это было нужно? — я шепчу, не веря, что в мире существует такая концентрация зла. — Ради какой-то «процедуры»?

— Потому что у этой бабы племянница помирала, а Викин костный мозг был единственным шансом. Она решила, что её деньги дают ей право разбирать других детей на запчасти.

Я молчу, пытаясь уложить это в голове. Моя маленькая, светлая Вика... Для них она была не человеком, а просто редким ресурсом. От этой мысли меня начинает мелко трясти.

— А еще, — Миша делает паузу, медленно перебирая мои пальцы, — к нам приезжали в гости те самые «любители искусства». Им очень хотелось забрать твою картину, которую дед оставил. Видимо, считали, что это отличный бонус к сделке.

— Что?! — я отстраняюсь, глядя на него во все глаза. — Они знали про картину? При чем тут она?

— Теперь это уже не важно. Теперь они не подойдут к тебе даже на пушечный выстрел — я им доходчиво объяснил правила игры. Всё, Гуль, выдохни. Переставай бояться. Мы этот вопрос закрыли. Навсегда.

— Но как, Миш? Как ты это сделал? Почему молчал, пока я сходила с ума в этой палате?!

Миша слегка сжимает мои бедра, притягивая еще ближе, и в его взгляде мелькает та самая мужская, непреклонная твердость, против которой у меня нет и никогда не будет аргументов.

— Потому что я тебе обещал: все проблемы в этой семье я буду решать сам. Это мужская работа, Гуль. А твоя работа — просто быть рядом. Всё, женщина. Давай закрывать тему. У нас есть дела поважнее.

Он снова притягивает меня к себе, и на этот раз я не сопротивляюсь, растворяясь в его силе.

Глава 53. Михаил

Телефонный звонок от Пашки вырывает меня из хрупкого домашнего уюта, когда я только-только начал расслабляться, вдыхая запах мирной жизни.

— Мих, извини, что дергаю в выходной, но тут Чумак в позу встала. Сказала, со следствием работать не будет, протоколы не подпишет, пока ты лично не приедешь. Требует тебя, и всё тут. Уперлась как скала, адвокаты только руками разводят.

Я бросаю взгляд на Гулю, которая на ковре в комнате возится с Викой, строя какой-то невероятный замок из кубиков, и нехотя поднимаюсь. Тело протестует, требуя покоя, но интуиция подсказывает — это не просто каприз арестантки.

— Скоро буду, Паш. Держи её там, — коротко бросаю в трубку и начинаю искать ключи.

В отделении полиции меня проводят в допросную через лабиринт серых коридоров. Когда я заходя внутрь, вижу, что Нина Валентиновна сидит всё в той же позе. Прямая спина, сцепленные пальцы, но её взгляд изменился. Больше нет той ледяной надменности и презрения, с которыми она смотрела на нас в больнице. Она кажется высохшей, постаревшей на десять лет за одну ночь.

— Я знаю вашу проблему с картиной, Михаил, — говорит она без вступлений, едва я опускаюсь на стул напротив. Голос её звучит глухо, безжизненно. — Ценный экземпляр. Настоящий шедевр, который дед Гульнары хранил слишком небрежно. У меня будет к вам просьба. Или предложение... решайте сами, как это называть в вашем мире.

Я молчу, ожидая подвоха.

— У меня есть частная картинная галерея. Это крепость, — она едва заметно ведет плечом. — Там установлены системы климат-контроля последнего поколения, профессиональная охрана и персонал, который умеет работать с искусством на мировом уровне. Там вашему полотну обеспечат условия, которых нет ни в одном полицейском сейфе или банковской ячейке. У вас больше не будет проблем с теми людьми, что охотились за ней. Она просто исчезнет с радаров, оставаясь вашей собственностью.

Она замолкает на секунду, вглядываясь в моё лицо, а потом её маска окончательно трескается. Та самая властная, всесильная женщина исчезает, и передо мной оказывается просто раздавленная, убитая горем мать.

Она медленно сползает со стула на колени, прямо на грязный, выщербленный линолеум допросной, и из её глаз, которые вчера метали молнии, бьют беззвучные слезы.

— Моя девочка умирает... Я вас умоляю, Михаил... спасите её! — она начинает плакать навзрыд, ломая пальцы, прижимая ладони к лицу. — Крови на мне много, я это признаю, я всё подпишу... Я знаю, что я монстр в ваших глазах... но она ни в чем не виновата! Она только начала жить! Спасите её!

Я смотрю на неё сверху вниз, и внутри у меня всё переворачивается в каком-то мучительном спазме. На её руках — кровь моего брата и Галина жизнь, она была готова пустить Вику «на запчасти», но сейчас передо мной просто человек, у которого заживо вырывают единственное родное существо. Эта грань между преступницей и матерью оказывается пугающе тонкой.

— Я подумаю, чем можно вам помочь. Обещать ничего не буду, — выговариваю я, чувствуя, как каждое слово царапает горло.

— Вас найдет мой поверенный, — она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться и подняться. — У него есть все полномочия. Он всё решит, любой финансовый и юридический вопрос. Только умоляю... не дайте ей угаснуть...

Я выхожу из управления, и в голове стоит гул. Каша из мыслей и эмоций. Я понимаю: она права насчет картины. В полицейском участке или в моей квартире нет условий — холст просто погибнет от влажности, сырости и перепадов температуры.

А галерея Чумак — это действительно профессиональный бункер. Но цена... цена этого спокойствия кажется мне слишком высокой.