Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия

Мы как-то доходим до кровати и падаем на неё, сплетённые, как два бойца в схватке, где нет победителей.

Одежда летит на пол — туда же, в пропасть, моя гордость, мои границы, мой здравый смысл.

Его руки — повсюду. Грубые, требовательные, знающие моё тело наизусть даже спустя столько лет. Мой разум отчаянно сигналит где-то на задворках: «Стой! Что ты делаешь? Он не свободен!» Но тело его не слушает. Оно помнит. Оно скучало. Оно рвётся навстречу этому знакомому, яркому огню, который опалит мои тонкие крылья.

Когда Артур входит в меня — резко, глубоко, заполняя всю пустоту, — я вскрикиваю. Не от боли, а от освобождения. От этого невыносимого, пограничного ощущения, что всё снова на своих местах и в то же время всё рушится окончательно.

Вцепившись в него ногтями, обвиваю ногами, притягивая ещё ближе, подставляя шею для обжигающих поцелуев, а потом целую сама. Целую, кусаю, наказываю его и себя.

Мы двигаемся в бешеном ритме, без нежностей и слов. Только хриплое дыхание, стоны, его признания, которые я предпочла бы не слышать.

— Моя… — шепчет в ухо, врезаясь сильнее, до сладкой боли впиваясь пальцами в кожу на ягодицах.

— Не твоя… — обнимая его и задыхаясь, протестую.

— Всегда была только моей.

— Заткнись, Миллер. Просто заткнись, — цежу сквозь зубы, царапая ногтями спину.

Мы запустили программу самоуничтожения. Наша очередная попытка друг другом надышаться. Попытка через минутное наслаждение выжечь душевную боль, копившуюся годами.

И как итог — мощный взрыв внутри, от которого я отвыкла и которого не ждала. Но это было ярко — до красных пятен перед глазами, до забытой пульсации внизу, до полнейшего забытья.

Я кричу, впиваясь зубами ему в плечо, чувствуя, как всё внутри сжимается и разрывается на миллионы искр. В ту же секунду Артур резко вырывается из меня и с хриплым стоном оставляет на животе тёплые, липкие полосы.

Томительная, вязкая тишина нарушается нашим неровным, тяжёлым дыханием. Вся вода из плотины выплеснулась, а после пришло холодное, отвратительное осознание.

Открыв глаза, вижу его над собой. В его глазах тлеют угольки страсти, а с губ слетает признание:

— Я люблю тебя.

Воздух в лёгких замирает. Эти слова я ждала много лет назад, но так и не услышала.

А я его, оказывается, и не переставала любить. Но это моё личное проклятие, о котором ему не обязательно знать. Это ничего не исправит. Наоборот — усугубит.

Я не отвечаю. Просто медленно поворачиваю голову вправо, смотрю на стену, избегая его взгляда и дыхания, которым он всё равно обжигает кожу.

Насколько мне было хорошо с ним несколько секунд назад, настолько мне плохо теперь.

Артур склоняется надо мной снова. Его рука тянется к моему лицу, губы ищут мои в попытке закрепить эту хрупкую, болезненную связь. Я не кричу, не вырываюсь с силой. Я просто поднимаю руку и отталкиваю его от себя, выстраивая новые барьеры.

Он ложится рядом на спину, резко вздыхает и проводит ладонью от лба к волосам.

— Мара, — в его голосе теперь не признание, а растерянность, почти мольба. Он ждал чего угодно — ответной страсти, слёз, крика, но не этого ледяного молчания.

Я не смотрю на него. Опускаю глаза на живот и вижу следы нашей дикой, животной близости. А ещё чувствую стыд — такой всепоглощающий, что заставляет содрогнуться. Что же я наделала? Откатилась на девять лет назад. На край того же обрыва.

Вытянув руку в сторону, открываю ящик подвесной прикроватной тумбы. Там у меня салфетки для снятия макияжа. Нащупав пачку, вытаскиваю пару и вытираю живот. Контраст тёплого и холодного ощущается сразу. Под рёбрами страшно печёт. Мне ещё предстоит всё переосмыслить, а пока я в ступоре.

Он наблюдает за мной, и после того как я заканчиваю, сажусь на кровати, свесив ноги и обняв подушку, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

— Тебе лучше уйти, Артур, — говорю я тихо.

Он замирает.

— Почему?

— Ты несвободен. У тебя есть женщина, — продолжаю всё тем же тоном, в котором нет ни упрёка, ни боли. Просто факты и голая правда. — Ты только что изменил ей со мной. Чёрт, — кусаю губы.

— Я решу эту проблему. Я же сказал.

— Не надо, — останавливаю я его, всё так же не поворачиваясь. — Не ломай ничего. Это не стоит того. Твоя девушка не виновата в том, что мы сорвались.

— Мы ещё к этому вернёмся. Поговорим спокойно.

— Нет, уже не надо, — оборачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом. — Пожалуйста, не приходи ко мне больше. На работе я не буду отсвечивать.

Артур смотрит на меня, и в его глазах идёт борьба. Затем он молча, с трудом поднимается. Начинает собирать одежду, не глядя на меня.

Я снова отворачиваюсь и неподвижно сижу, уставившись в тёмный квадрат окна. Кажется, Миллер всё ещё ждёт, что я остановлю его, обернусь, попрошу остаться — как раньше, когда мы скандалили, а потом вот так страстно мирились.

Но больше этого не произойдёт.

Я слышу, как он выходит из комнаты, копошится в прихожей, обуваясь, а потом уходит, громко хлопнув дверью.

— Прощай, Артур, — говорю в пустоту.

Глава 36. На перекрестке двух дорог

На перекрёстке двух дорог Не развести уже огня. Простимся мы на вечный срок, Когда забудешь ты меня.

Борис Моисеев, "На перекрестке двух дорог"

Моё состояние в психологии чаще всего описывают не как «слабость», а как откат — момент, когда холодный разум сталкивается с телесной и эмоциональной памятью.

Я сижу в темноте, завернувшись в халат, и пытаюсь понять: что произошло и почему он взломал мои внутренние замки?

Я ведь была уверена в себе. Уверена, что разлюбила. Нет, правда. Боль притупилась — она больше не резала каждый день, а стала фоновым шумом. Зависимость ослабла — я перестала искать его лицо в толпе и вздрагивать от звонков, думая, что это он. Я вернула себе контроль над своей жизнью и пошла вперёд. Мозг выдал чёткий рапорт: «Миссия выполнена. Ты справилась».

И я ему поверила.

Но это была лишь иллюзия, которая растворилась, как только меня жёстко триггернуло — когда он поцеловал меня в прихожей.

Тот поцелуй стал ключом, мгновенно открывшим запретную комнату в моём теле. Оно, оказывается, всё ещё хранило память о том остром, пьянящем удовольствии, которое было только с ним. Оно помнило тысячу условных рефлексов: как пахнет его кожа, как звучит его дыхание рядом, как отзывается на его прикосновение каждая моя клеточка.

Тело отреагировало быстрее, чем разум успел сформировать протест. И начался ад. Внутренний разрыв. Гражданская война.

Разум орал, как сирена: «Стой! Нельзя! Ты же всё поняла! Ты уже выбралась! Это ловушка!»

А телу хотелось разрядки. Хоть на секунду вспомнить, что я женщина, что я могу чувствовать. Мой хвалёный контроль рухнул под давлением химии.

Выключив телефон, я проплакала всю ночь, а утром встала опухшая, отёкшая, в дурацком настроении. В отражении на меня смотрела просто уродина. Не помогли даже патчи, поэтому пришлось надеть чёрные солнцезащитные очки и вызвать такси до работы.

И вчера, и сегодня меня преследует острое чувство вины — перед девушкой Артура и перед Жанибеком. Перед ним — в особенности, потому что я вчера убежала, показав ему, какой могу быть вспыльчивой. Жан не заслужил такого. Он хороший. Очень хороший человек. Это я и мои тараканы сходят с ума.

В такси я пишу ему сообщение и стираю… И так три раза. Журналист, а не могу найти правильных слов, чтобы объясниться. В итоге, приехав на работу и закрывшись в кабинете, звоню ему и долго слушаю гудки.

— Да? — спрашивает он спокойно.

— Жанибек, привет, это я, — кусаю губу и сжимаю пальцами корпус мобильного.

— Привет, Мара, — вздыхает он. Обижен, я понимаю. — Что-то случилось?

— Случилось, да, — царапаю ногтями лоб в попытке найти правильные слова. — Я вчера вспылила и была не права. Прости меня, пожалуйста.