Я застыла и покачала головой.
— Это ложь. Они всегда ссорились.
Она горько усмехнулась.
— Конечно, ссорились. Ты ничего не знаешь, но всё равно просишь меня остановиться. Буду честной с тобой: я надеюсь, твоя мать однажды сдохнет за всё, что она сделала мне.
И с этими словами она вернулась в зал, а моя машина подъехала к крыльцу.
Что такого сделала моя мать? Они с моим отцом действительно продолжали отношения?
Я хотела узнать об этом, но мне было страшно. Я пыталась вытеснить это из головы. Последнее, о чём я хотела думать сейчас, так это об этом.
Глава 16
Гейл
На следующий вечер на лацкане пиджака моего секретаря появилась кнопка с надписью: «Мы — буря Винтор». И он был далеко не единственным. Мы стояли в первом ряду вместе с тысячами, если не десятками тысяч людей, и почти у всех были значки, футболки или надписи на лицах, посвящённые Одетт.
Я слышал, как фанаты называли себя «птицами Винтор», «лебедями Одетт» и «нацией Винтор». Причём это были не только женщины, но и мужчины. Даже Вольфганг, который явно был её поклонником, хотя до этого умудрялся это тщательно скрывать.
— Сделать фото, сэр? — спросил он, поднимая телефон.
— Ты что, с ума сошёл? — искренне удивился Искандар.
Я никогда бы не подумал, что настанет день, когда Искандар покажется мне нормальным, но этот день настал. Потому что я вообще не понимал этих людей вокруг, которые буквально тряслись от волнения.
— С каких это пор ты часть этой «нации Винтор»? — наконец спросил я у Вольфганга.
Он смущённо улыбнулся.
— Я как-то возил принцесс… точнее вашу сестру, и она попросила включить её музыку. Теперь я знаю все песни с её альбома «Час ночных соловьёв». Особенно меня зацепила та, где столько символизма... «Парламент сов», «Сговор лемуров», «Львиная гордость», «Парад слонов» и «Чета крякв», — он начал загибать пальцы, перечисляя названия. — Последнюю, она назвала «Птица Винтор». Звучит странно, и в песнях она нигде не упоминает этих животных, но постепенно начинаешь понимать, с кем она их сравнивает. Это как код, который нужно разгадать.
— Я ни слова не понял. Ты что-нибудь понял? — повернулся я к Искандару.
Он покачал головой.
— Я перестал слушать после слов «я знаю все песни», сэр.
Я усмехнулся. Искандар с каждой минутой становился всё забавнее. Снова покачав головой, я посмотрел на сцену, где её имя переливалось в разных цветах. Атмосфера вокруг накалялась. Подняв телефон, я сделал фото.
— И вы туда же, сэр? — Искандар явно жалел, что вообще разрешил эту вылазку. Он и так был на грани, постоянно озираясь, как только кто-то приближался слишком близко.
— Не обращай внимания, я просто издеваюсь над сестрой, — ответил я, отправляя фото Элизе.
Я уже представил, как она будет проклинать меня за это несколько дней.
Тем временем свет на сцене стал тускнеть, и зал взорвался криками.
Может, мне это и не было близким, но, глядя на эмоции её фанатов, я чувствовал себя спокойнее. Никто не обращал внимания на меня, даже несмотря на очки и шляпу.
Когда на сцене снова зажегся свет, там стояла она, в длинном чёрном платье, с убранными назад волосами и оркестром за спиной.
— Одетт!
— Мы тебя любим!
— Ва-а-ау!
Я пригнулся от оглушающих криков. Все, кроме Искандара и меня, вскочили на ноги. Даже мой секретарь.
«Посмотрим, что за шумиха», — подумал я.
Однако Одетт стояла, сжимая микрофон, чуть дольше чем, кажется, было задумано.
— У неё включён микрофон? — послышалось сзади.
Но я был достаточно близко, чтобы заметить панику на её лице, как бы она ни старалась её скрыть.
Поднявшись на ноги, я тоже выкрикнул её имя. Ну, почти.
* * *
Одетт
У меня в голове творился полнейший хаос.
Руки дрожали.
Я убрала волосы назад, потому что испортила укладку стилиста, пытаясь успокоить себя в гримёрке.
Мой желудок сжался в узел, и мне хотелось бежать.
Я чувствовала, что не смогу петь.
Так случалось каждый раз.
Как будто я убеждала себя, что всё моё музыкальное мастерство исчезло. Что последняя песня, которую я спела, была концом.
На мои сомнения и страхи наслаивались слова Ивонн и безумие, связанное с отношениями моих родителей. Что было правдой? Стоило ли верить Ивонн, что всё было сложнее, чем рассказывала мама? Насколько глубоки эти раны?
Я не смогла спросить её об этом вчера. У меня не хватило смелости.
— Через две минуты твой выход, Одетт, — прозвучал голос в наушнике.
Я кивнула, вжимая его глубже в ухо.
Через занавес я видела толпу и чувствовала, как все становится только хуже.
Я не могла этого сделать.
Просто не могла.
Зачем я вообще этим занимаюсь?
Моя музыка и голос явно сдавали позиции. Я даже не успевала записывать столько, сколько хотелось бы.
Я не могла сделать этого.
В глазах всё поплыло. Нервы были на пределе.
— Леди и джентльмены, Одетт Винтор! — объявил ведущий, и на меня обрушились яркие лучи света.
Я вцепилась в микрофон, как в спасательный круг, чтобы не упасть. Теперь, когда весь зал смотрел только на меня, мне стало ещё хуже. Я злилась на себя за этот страх. Почему я была такой трусихой? Я не могла просто так сбежать. Но и петь тоже не могла…
— Золушка!
В первом ряду, в чёрных очках с толстой оправой и бейсболке, стоял Гейл. Он улыбался мне и махал рукой.
Почему он мерещился мне повсюду?
Я не смогла сдержать улыбку, вспомнив его письмо. Перед глазами тут же возникла картина: его сестра топает ногами, а он сидит на дереве.
Закрыв глаза, я глубоко вздохнула и наклонилась к микрофону.
* * *
Гейл
Её голос.
Он пронзал прямо в сердце.
Суровый, как мороз.
Он был подобен зиме.
Прекрасный, но леденящий до костей.
И только придя в себя, я осознал смысл её слов. Они могли бы заставить и Эдгара Аллана По проникнуться.
Зал, ещё несколько минут назад наполненный возбуждённым гулом, теперь погрузился в такую тишину что я, оглядевшись, проверял, не исчезли ли все.
«Так выглядит конец любви. Может быть, любовь — не для всех. Я видела это своими глазами. Я свидетель. Здесь ничего не осталось. Смотрите, волшебство исчезло. Любовь умерла. Солнце зашло, и оно больше не взойдёт».
Музыка для депрессивных сирен.
Именно так я описывал её Элизе. Но это было гораздо глубже.
Она пела песню «Час ночных соловьёв». И только теперь я вспомнил легенду о соловье. Девушка, которая постоянно откладывала свадьбу, довела жениха до таких мучений, что он превратил её в соловья, обрёк на жизнь без сна, чтобы она слушала его крики.
«Час ночных соловьёв» была песней о любви и тоске. Но сейчас мы видели, как эта любовь умерла.
Код.
Теперь я понял, что имел в виду Вольфганг.
Два часа я, как и весь зал, находился в плену её голоса.
— Она великолепна... — мой голос оборвался, когда она села за рояль, чтобы исполнить последнюю песню.
Я не знал, что звучит на небесах, но был уверен, что что-то подобное. Её финальная композиция была полна надежды и радости, словно солнце, которое, наконец, пробивается сквозь шторм.
В конце зал взорвался овациями. Казалось, что дрожит весь пол.
— Спасибо, что пришли и поддержали меня! Я вас всех люблю! — сказала она, махая публике.
— Мы — буря Винтор! — выкрикнул Вольфганг рядом со мной.
Я покачал головой.
— Дай ему насладиться моментом, — прошептал я Искандару, который выглядел готовым огреть его.
— Вы готовы уходить, сэр? — спросил он.
Я кивнул. Однако прежде чем он успел сделать шаг, к нам подошёл крупный мужчина с татуировками на обеих руках. Указав на нас троих, он поманил нас за собой.
