И я была права.
Небо теперь превратилось в всплеск фиолетового и розового, прорываясь сквозь мандариново-оранжевый, облака приобретали лавандовый оттенок.
— Ты спросила меня, можешь ли ты снова видеть цвета, Салама. Если мы заслуживаем их видеть, — тихо говорит Кенан. — Я думаю, да. Думаю, ты можешь. Слишком мало этого в смерти. В боли. Но это не единственное в мире. Это не все, что есть в Сирии. Сирия когда-то была центром мира. Изобретения и открытия были сделаны здесь; они построили мир. Наша история — во дворце Аль-Захрави, в наших мечетях, на нашей земле, — он указывает на землю внизу, и я выглядываю из-за уступа, мои нервы наэлектризованы страхом падения. Я прищуриваюсь и вижу, как два маленьких мальчика и три девочки смеются, играя в какую-то игру.
— Посмотри на них, — говорит Кенан. — Посмотри, даже агония не лишила их невинности.
Затем он указывает на дерево, стоящее на обочине улицы. Его три толстых ствола переплетаются друг с другом, ветви выглядят хрупкими, сквозь поры пробиваются зеленые листья.
— Это лимонное дерево было здесь всегда. Я все время лазил по нему, когда был младше. Кажется, Баба сделал фотографию, на которой я сижу на нем, а Юсуф висит рядом со мной.
Я молчу и смотрю на него. Его тон полон меланхолии, его глаза улавливают золотой свет.
Он вздыхает, отгоняя воспоминания, и смотрит на меня, улыбаясь.
— Все еще есть красота, Салама. В Хомсе все еще жизнь и сила, — он кивает в сторону солнца. — Вот цвет.
Я медленно свешиваю ноги с края, сохраняя расстояние в несколько дюймов между нами. Это дает мне прилив адреналина, балансируя между чем-то твердым и воздушным. Сладкий бриз щекочет мой нос, и я закрываю глаза, вдыхая его глубоко.
Когда их открываю, я ошеломлена магией, разворачивающейся передо мной. Несколько звезд мерцают сквозь клочья облаков. Украшая их, как сапфиры, драгоценные подарки для тех, кто смотрит вверх. Восемь уровней над землей приносят уникальный вид покоя. Тишину, которая сопровождает позднюю зимнюю ночь. Как будто мы плывем в космосе, оторванные от всего, что тяготит нас.
Это фильм студии Ghibli.
— Ты видишь цвета, Салама? — шепчет Кенан.
Закат великолепен, но он меркнет по сравнению с ним. Он весь в сиянии умирающего дня, на его лице танцует калейдоскоп оттенков. Розовый, оранжевый, желтый, фиолетовый, красный. Наконец, переходящий в лазурно-голубой. Это напоминает мне картину Лейлы. Цвет настолько яркий, что он окрасил бы мои пальцы, если бы я к нему прикоснулась.
По мере того, как садится солнце, в те немногие драгоценные мгновения, когда мир застрял между днем и ночью, что-то меняется между Кенаном и мной.
— Да, — выдыхаю я. — Да.
Глава 18
В историческом городе, измученном бомбами, жизнь продолжалась. Я вижу это в зеленых лозах, просыпающихся от зимнего сна, пробирающихся сквозь обломки. Нарциссы цветут, их лепестки застенчиво раскрываются. Вижу это в Лейле, которая теперь улыбается больше, чем я. Когда я вижу эти едва заметные признаки жизни по пути в больницу, мое сердце расширяется.
Но бывают моменты, когда мне требуется все, чтобы не впасть в отчаяние. Внутри я все еще сломлена, преследуемая маленькой девочкой, которую я угрожала убить.
Тем не менее, Ам и я вошли в рутину: я даю ему одну таблетку Панадола; он успокаивает меня новостями о лодке. Хоть и новости никогда не меняются, я цепляюсь за надежду.
Однако Кенан теряет одну нить жизни за другой, проводя все больше времени в больнице. Его руки дрожат, когда он держит камеру, а глаза всегда полны слез. Я никогда не забуду, как он выглядел, когда увидел семимесячного ребенка, который оказался в огне от взрыва бомбы.
Он показал мне больше комментариев, которые получил под своими видео на YouTube. Все в восторге, возносят молитвы за нас и хвалят его за то, что он рисковал своей жизнью, чтобы задокументировать происходящее. В такие моменты на его лице появляется определенное сияние. Спокойствие, которого я не вижу в другое время. Как будто все это того стоит. Но оно существует только в эти короткие мгновения и полностью исчезает, когда смерть снова берет власть над больницей.
Больно осознавать, что я вызвала этот срыв его боевого духа, когда слова, которые он сказал мне три недели назад на крыше своего старого дома, оживляют меня. Наши дни вместе сочтены, и я не могу перестать узнавать его. Он быстро стал для меня источником счастья и утешения. И мне интересно, смогу ли я когда-нибудь рассказать ему о Хауфе. Интересно, что бы он сделал.
Когда я выхожу из больницы после сегодняшней смены, вечернее небо — это темно-синее полотно, и Кенан смотрит на него.
— Привет, — говорю я, и он сияет.
За пределами больницы и вдали от мучительных реалий, которые он документирует ежедневно, Кенан обычно умудряется собраться с мыслями. Хотя я вижу трещины, которые он пытается скрыть. Во время наших прогулок мы либо молчим, распутывая травму, которая сплела очередной узел в наших мозгах, либо, если день был действительно плохим и нам нужно отвлечься, обсуждаем другие вещи. Он рассказал мне о своей программе для рисования и о том, как у него на ноутбуке сохранен наполовину законченный графический роман, который он хотел бы закончить. Я рассказала ему о своих альбомах и банках, наполненных цветами, и то, как он смотрел на меня с таким благоговением, заставило меня привязаться к этой возможной жизни. Хотелось бы, чтобы я могла показать их ему лично в моей комнате, где он бы прижал меня к себе, к своим губам.
Когда мы сейчас идем домой, мне приходит в голову мысль, и прежде чем успеваю ее переосмыслить, выпаливаю:
— Представь, если бы мы с тобой написали книгу, — он останавливается, глядя на меня так пристально, что я чувствую его прикосновение к своей коже.
— Ты пишешь? — наконец спрашивает он.
Киваю, теребя рукава.
— Я имею в виду, что хочу. У меня есть пара идей для детской книги. Я думала, ты будешь иллюстрировать, а я буду писать.
Он смотрит на меня с удивлением.
— Расскажи мне одну из своих историй.
Отвожу взгляд.
— Я... никогда никому о них не рассказывала.
Он кивает, а затем безмятежно улыбается.
— Хорошо. Тогда давай придумаем новую.
Мое сердце подпрыгнуло, благодарное, что он не пытается вытянуть их из меня.
— У меня есть черновик.
Он ухмыляется, и мы идем.
— Продолжай.
— Океан, но вместо воды это гигантские деревья, которые касаются облаков.
Его ухмылка становится шире.
— Я точно могу это нарисовать. Листья синие, а не зеленые? Стволы кораллово-розовые?
Моя застенчивость медленно уходит.
— Чем выше поднимаешься, тем больше листья. О! Рыбы, которые летают по воздушным потокам вместо воды!
— Да! — говорит он взволнованно. — История о девушке, которая мечтает увидеть заполненные водой океаны!
— Они миф в ее мире, но у них есть то, что ей нужно, — добавляю я, почти подпрыгивая от энтузиазма.
И мы продолжаем в том же духе, одна хаотичная мысль выплескивается за другой без осознания, что мы уже давно добрались до моего дома. Мы стоим перед дверью и разговариваем еще двадцать минут, прежде чем далекий гул самолета разбивает наши мечты. Мы возвращаемся в реальность с дрожащими руками и нервно поднятыми вверх глазами.
И когда смотрю на него, я вижу эту боль. Мы с ним никогда не сможем написать книгу вместе.
И я задаюсь вопросом, исчезнет ли когда-нибудь эта боль в моем сердце. Или она только усилится.
На следующий день у Ама наконец появляется новая информация о лодке.
— Она будет здесь через десять дней. Двадцать пятого марта. Мы встречаемся у мечети Халида в десять утра. Ты знаешь, где это?
Я киваю. Баба и Хамза молились там, делали намаз Джума’а каждую пятницу. Это в десяти минутах ходьбы от дома Лейлы.
