Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

— Твою мать! — завопил он, пытаясь отползти.

— Я говорил, не открывай!

— Да я чуть-чуть! Я думал, он не заметит!

— Чуть-чуть медведя выпустил, ебанат!

Одного Яша швырнул об стену клетки. Он сполз по ней и больше не шевелился. Второго, который Колян, медведь придавил к земле лапой.

Я выскочила из клетки следом и сразу вжалась в стену сарая. Ноги не слушались, подкашивались, сердце билось где-то в горле. Я дышала рвано, часто, боясь даже моргнуть.

Яша стоял передо мной, тяжело дышал и рычал. Не нападал, но выглядел так, что нападать уже было не обязательно. Достаточно просто стоять.

— Хороший мишка… хороший… мы с тобой друзья, — заскулил Колян, боясь пошевелиться.

Яша зарычал. Громко, протяжно. У меня сердце провалилось прямо в сапог.

— Мамочки…

И тут сбоку раздался чужой мужской голос. Спокойный, даже весёлый, будто он не на криминальную разборку попал, а на корпоратив:

— Здорова, мужики! А чего это у вас тут происходит?

Из-за угла дома выскочил незнакомый мужик. Высокий, крепкий, в расстёгнутой куртке, без шапки, с румяными от мороза щеками и с таким лицом, будто он вообще-то приехал в гости, сел не в тот автобус, но быстро адаптировался к обстановке.

47. Юля

— Ты ещё кто нахрен такой?! — заорал один из бандитов, пытаясь встать с сугроба.

— Саня я, — рявкнул он, поднимая пистолет одного из бандитов со снега. — Лежим. Вставать не надо!

И в следующую секунду врезал ему так, что тот действительно лёг. Снова. Головой в снег.

Я даже рот открыла. И забыла закрыть.

— Вы кто такой?! — крикнула я, всё ещё прижимаясь к стене. — Вас майор Ковальчук прислал?

— А? Да не, — протянул он, отряхивая рукав. — Я сам по себе. А Ванька где? Я к нему, вообще-то.

— Юля!

Я никогда не слышала, чтобы моё имя звучало так. Не просто крик — срыв. Не просто страх — паника. То состояние, когда человек уже перестал думать, он просто действует на инстинктах, на одном дыхании.

— Ваня, — выдохнула я.

Он добежал до меня за несколько секунд, схватил за плечи, осмотрел — быстро, жадно, лихорадочно, как будто проверял, целая ли, живая ли, не укусил ли её этот чёртов медведь.

— Ты ранена?

— Нет.

— Точно?

— Э! Алё! — окликнул его Саня. — Что тут у вас случилось? Кино снимаете, что ли?

Иван резко обернулся:

— Саня?

— А кто ещё? Ты меня знакомить не хотел, я сам приехал. Правда, я думал, тут чай будет, печеньки, а тут медведь, бандиты и девчонка перепуганная.

— Потом поговорим, — сказал Иван.

— Да я уже понял, что вечер насыщенный.

Сзади послышался рёв двигателя. Потом ещё один, потом третий. В распахнутые ворота влетела полиция — две машины, мигалки, синий свет, который резал глаза. Первым выскочил мужчина в форме, злой, как чёрт, с перекошенным от злости лицом.

— Всем стоять! Руки!

— Ура! Менты! — заорал бандит, который лежал в снегу и не рисковал даже пошевелиться. — Спасите нас, пожалуйста!

Полицейский увидел Яшу. Замер. Перевёл взгляд на меня, на Ивана, снова на медведя.

— Это что, мать вашу?

— Медведь, — сказала я.

— Я вижу, что не кошка. Он чей?

Иван выдохнул. Устало. С облегчением.

— Мой. Сейчас я его уберу. Яша... Пойдём уже. Всё. Отбой.

Дальше всё смешалось. Полицейские скручивали бандитов, надевали наручники, зачитывали права. Кто-то орал, кто-то матерился, кто-то пытался договориться. Ирина стояла на крыльце. Я заметила её краем глаза. Белая, как снег, вцепившись в ручку своего чемодана, она смотрела на Фёдора, которого двое выводили из дома уже в наручниках. У него была разбита морда, разбита губа, заплывший глаз, но он всё равно пытался улыбаться. Ухмыляться. Делать вид, что это всё не всерьёз.

— Юленька, — сказал он, заметив меня. Его голос был тихим, почти ласковым. — Всё равно далеко не убежишь.

Иван шагнул вперёд так резко, что полицейский едва успел его удержать.

— Ещё слово ей скажешь — я тебе челюсть доломаю. Окончательно.

Фёдор усмехнулся. Но больше не сказал ничего.

И вот тут я почувствовала, что воздух можно вдохнуть. По-настоящему. Полной грудью. До боли в лёгких.

Саня, убедившись, что всех плохих людей упаковали и увезли, отряхнул снег с куртки, поправил воротник и подошёл к нам.

— Так, я поеду, пожалуй.

Ваня посмотрел на него.

— Ты только приехал.

— Да я уже достаточно познакомился. Юльчик — огонь. Медведь — красавчик. Ласточка — так себе. Бандиты — слабые. Полиция — быстрая. Курьера жалко.

Я не выдержала и нервно рассмеялась. Смех вышел хриплым, рваным, почти истерическим, но это было лучше, чем слёзы.

Саня улыбнулся мне — тепло, по-дружески.

— Ты давай держись, малая. И если Ванька снова начнёт тупить, звони сразу мне. Я приеду и приведу его в чувство.

— Спасибо, — сказала я.

Он хлопнул Ваню по плечу, сел в свою машину и уехал. Бампер царапнул сугроб, и хвост белого снега взметнулся в воздух.

За Ириной приехало такси, и она отчалила в неизвестном направлении.

Полиция тоже постепенно разъехалась, оставив за собой следы шин, вытоптанный снег, окурки в сугробах и ощущение, что мой организм ещё не понял, что мы выжили.

Во дворе стало тихо, только ветер шуршал сухой позёмкой. Яша прилип мордой к решётке и смотрел на нас своими чёрными, почти человеческими глазами.

— Я, пожалуй, сегодня напьюсь, — сказал Ваня, задрав голову в ночное, звёздное небо. — Если ты не против.

— Не против.

— Составишь компанию?

— С удовольствием.

— Только умоляю, покорми Яшу сначала. Он сегодня заслужил вкусненького, как никто.

ЭПИЛОГ. Юля

Той ночью, слопав ведро каши, Яша, наконец, уснул, как и положено примерным медведям.

Даже скучно без него немного, хотя нет, с Ваней не соскучишься.

От тёти Тани я получила пиздюлей за бардак, оставленный впопыхах в её доме, но потом за меня впрягся Ваня, взяв всю вину на себя, так что я отделалась лёгким выговором. Ещё бы, теперь у меня был серьёзный защитник.

Через месяц я всё ещё не привыкла к тому, что счастье бывает не только в раздутых блогах.

Иногда утром просыпалась в доме Вани, слышала, как где-то внизу гремит посуда, как он ворчит на кофемашину, которая «опять эту чёртову капсулу не туда засунула», и первое желание было ущипнуть себя за руку. Вдруг приснилось? Вдруг я всё ещё у тёти Тани на диване, обложенная кошками, злая, несчастная и с коробкой коньков под кроватью? Вдруг сейчас открою глаза, а там потолок с трещиной, за окном рассвет, и тишина, которая убивает?

Но нет.

Я была здесь. В его доме. В его жизни. И, кажется, в его сердце тоже, хотя Марков признавался в этом редко. Зато делал кофе именно так, как я люблю — крепкий, с молоком, без сахара, — укрывал меня пледом, когда я засыпала в гостиной с ноутбуком на коленях, и каждый раз, когда выходила на улицу без шапки, смотрел так, будто собирается жениться на мне только ради того, чтобы иметь законное право командовать.

— Шапку надень, — сказал он и в этот раз.

— Вань, ты снег во дворе собираешься чистить?

С тех пор как мы помирились, Марков совершенно забил на чистку снега. А когда я интересовалась, планирует ли он расчистить двор, мы немедленно начинали заниматься любовью. Как будто Ваню возбуждал этот вопрос.

Сейчас быть оттраханной мне не грозило, потому что мы стояли в людном месте — на катке.

Лёд блестел под ногами. Дети визжали, взрослые смеялись, из динамиков доносилась старая песня про три белых коня. Я в новых белых коньках. Уже не прощальных, как выяснилось, а почти судьбоносных.

Мы только сейчас до него добрались, потому что месяц не вылезали из постели.

— Весна скоро. Сам растает, — отмахнулся Ваня. — Шапку нормально надень.

Я поправила шапку уже на автомате, а он присел на корточки, проверяя шнуровку на моих коньках. Серьёзный, сосредоточенный, как будто от этого зависела жизнь. Пальцы у него были большие, тёплые, с мозолями, но двигались они удивительно нежно, осторожно.