Как они ее делили (СИ) - Рымарь Диана

При этих словах позволяю себе победный взгляд в сторону Арама. Взгляд, который говорит: «Настя моя! И будет моей!»

Арама ожидаемо накрывает.

Лицо краснеет, глаза сужаются. Он резко встает из-за стола.

— Зовите главного администратора! — кричит он на весь зал. — Ваш официант плюнул мне в кофе!

Зал замирает.

Все посетители оборачиваются на нас.

У меня от этого беспредела в ушах начинает звенеть.

Мало я Арама в детстве пиздил… ма-а-ало…

— Что? — не понимаю я. — Какой плевок? Ты что несешь?

— Я своими глазами видел! — продолжает орать Арам. — Он наклонился над чашкой и плюнул! Это же антисанитария! Я требую немедленно…

А Семен Петрович уже летит к нашему столу, лицо красное от злости.

— Артур! Что происходит?

— Ничего не происходит, — отвечаю я, чувствуя, как начинаю задыхаться. — Я никуда не плевал! Он врет. Посмотрите камеры, проверьте!

Он хватает меня за локоть и отводит в сторону.

— Камеры — муляж, — отрезает Семен Петрович. — Мне конфликтные официанты не нужны. Сдай форму, Артур, и иди отсюда. Ты уволен.

Чувствую себя оплеванным оленем, честное слово.

Еле удерживаюсь, чтобы не врезать Семену Петровичу под дых. Вполне заслужил, как по мне.

Что за кафе такое, что им срать на свой персонал? Тут же очевидно, что была провокация…

Но главное — как я собрался содержать Настю и малыша, если даже в официантах не задержался?

Что за гребаный день!

И это я еще не в курсе, что происходит дома, пока меня нет…

Глава 42. Мигран и Настя

Настя

Меня с утра мучает тошнота и эта странная тянущая тяжесть внизу живота, будто кто-то невидимый сжимает что-то важное внутри.

Каждое движение отдается дискомфортом, а когда встаю слишком резко, немного кружится голова.

К врачу только завтра — на плановое УЗИ.

Чувствую себя не очень, но не хочется терять полдня на внеплановый визит к гинекологу. Да и денег на такой визит у меня попросту нет. Я же видела, сколько Ульяна Владимировна за меня заплатила при прошлом посещении — цифра заставила меня проглотить слюну от ужаса. Не могу позволить себе такие траты, когда мы с Артуром считаем каждую копейку.

А в бесплатную идти — опять отправят ждать до двенадцати недель.

Эх…

После того как приезжаю домой на такси, спасибо любимому за заботу, часок лежу на диване, укрывшись пледом, и медленно прихожу в себя. Тошнота постепенно отпускает, дыхание выравнивается, но тяжесть в животе никуда не девается.

Потом горячий чай с сахаром и лимоном. Первый глоток обжигает язык, но следующие уже согревают изнутри, и становится чуточку легче.

М-м-м…

Сладкий, с кислинкой, именно то, что сейчас нужно.

А дальше по плану — борщ.

Достаю из холодильника мясо, которое вчера поставила размораживаться, — хорошая говядина с прожилками жира, будет наваристо. Режу на средние куски, отправляю в кастрюлю с холодной водой. Пока закипает, чищу овощи: свеклу, морковь, лук, картошку. Свекла пачкает руки малиновым соком, пальцы будто в крови. Хорошо, быстро смывается.

Когда бульон начинает булькать и пениться, снимаю пену шумовкой — покойная бабушка всегда учила, что в этом весь секрет прозрачного бульона.

Добавляю лавровый лист, несколько горошин черного перца, соль. Аромат разносится по кухне — домашний, уютный, такой, от которого сразу становится тепло на душе.

Стараюсь как могу, ведь хочется Артура вкусно накормить. У него ведь первый рабочий день, хочется поддержать. Он вообще так переживает из-за денег, из-за меня, из-за нашего будущего ребенка. Хотя бы дома пусть чувствует себя любимым и сытым.

Час медитирую над кастрюлей с вкусно пахнущим бульоном, периодически помешиваю его. Делаю зажарку, добавляю в кастрюлю картошку с капустой. Живот предательски урчит, напоминая, что сегодня я почти ничего не ела из-за токсикоза.

Финальный аккорд — горстка мелко нарезанной зелени: укроп, петрушка, зеленый лук. Посыпаю сверху, и мой драгоценный ярко-малиновый борщ готов. Цвет получился идеальный — насыщенный, аппетитный.

Достаю белую глубокую тарелку — у нас их немного, а точнее всего две. Ведь нас двое, пока больше и не нужно.

Уже предвкушаю, как налопаюсь этой вкуснятины, и тут неожиданно — громкий, настойчивый стук в дверь.

Аж подпрыгиваю на месте, сердце екает.

Может, Артур? Но рановато… Смена у него до вечера. Да и у него есть ключи, которые он, конечно, мог где-то забыть — у него в последнее время склероз от переживаний.

Есть только один способ узнать. Жаль, глазка в двери нет — еще одна «прелесть» нашей съемной квартиры.

Как есть, в длинной черной футболке-платье и белом фартуке с веселыми желтыми цыплятами, иду открывать дверь. Босые ноги шлепают по холодному линолеуму в прихожей.

Ожидаю кого угодно: соседку тетю Валю за солью, курьера, который ошибся дверью, может почтальона с квитанциями…

Но на пороге стоит Мигран Аветович собственной персоной.

Свекор возвышается надо мной, как библейский исполин, — высокий, широкоплечий, в дорогом темно-синем костюме, который, наверное, стоит, как наша квартплата за полгода.

От него пахнет терпким мужским парфюмом и чем-то еще — властью, деньгами, уверенностью в своей правоте.

— Здравствуйте… — тихо блею я, и голос предательски дрожит.

Очень хочу захлопнуть дверь.

Просто взять и хлопнуть — пусть Артур с ним разбирается, а у меня сил нет. Но руки не слушаются, будто парализованы.

Потому что Мигран Аветович так на меня смотрит, что… Гипнотизирует!

Взгляд у него очень тяжелый. У Артура бывает подобный взгляд — очень пронзительный, внимательный. Но там-то я по крайней мере знаю, что против меня ничего плохого не замышляется. Максимум хочет меня отлюбить.

А тут…

Можно предположить все что угодно. Кроме любви, разумеется.

— Мне нужен Артур, он дома? — спрашивает Мигран Аветович низким бархатным голосом, от которого по спине пробегают мурашки.

— Нет его, — качаю головой и чуть не всхлипываю от того, что моего мужа и вправду сейчас тут нет.

Как же мне сейчас нужно его присутствие рядом.

— Пригласишь в квартиру или так и будем на порожках беседовать? — вдруг усмехается он, и в этой усмешке столько холодного превосходства, что я чувствую себя пятилетним ребенком.

Тут до меня доходит, что я, скорее всего, очень некультурно себя веду. Как бы там ни было, а это отец моего мужа. Нужно проявить хоть какое-то гостеприимство.

И я отступаю, давая ему пройти, при этом чувствую, как подрагивают колени.

Мигран Аветович входит в нашу маленькую прихожую, и она сразу кажется еще меньше. Его присутствие заполняет все пространство. Ни для чего не остается места, даже для воздуха.

Он медленно оглядывает облупившиеся обои, потертый линолеум, дешевую вешалку из ДСП, на которой висят наши куртки. Взгляд скользит по трещине в углу, по желтоватому пятну на потолке. На лице читается такое откровенное пренебрежение, что мне становится стыдно.

Даже зачем-то начинаю оправдываться, тараторя, как школьница у доски:

— Мы вот обои в прихожей переклеить хотели, и в зале тоже… Просто пока денег не было, но скоро… В общем, планируем ремонт.

— Не могу понять, зачем вы вообще сюда переехали, — обвинительно грохочет он, перебивая мои жалкие оправдания. — Есть же родительский дом. Там достаточно комнат для всех. Все, что нужно было сделать, это поумерить гордость и вернуться домой.

То, как он это говорит, — с такой властной уверенностью, будто мы провинившиеся дети, — заставляет меня затрепетать внутри.

Неужели опять пришел требовать аборта? Неужели не отстанет?

— Как вы нас нашли? — спрашиваю тихонько, почти шепотом.

— Артур, наверное, забыл, как сам просил меня помочь с установкой программы слежения на планшет, чтобы не потерять. Так ее и не снес… — В его голосе звучит какое-то мрачное удовлетворение.