Потому что это был ты - Комб Брюно

«Бабуля, рассказывай дальше про волшебную принцессу, — ты ведь сама придумала эту сказку, чтобы нам снились хорошие сны?» И я стану рассказывать дальше, но мне ничего не придется выдумывать: это будет наша история, и она навеет им приятные сновидения. А пока они будут спать, я сяду у камина и начну рассказывать ее самой себе, раз за разом, без конца…

Постарайся понять меня, Стивен! Впрочем, зачем я тебя прошу, — я ведь знаю, что ты не станешь возражать и примешь мой выбор. И не оттого, что не хочешь со мной спорить, убеждать, что я тут наговорила глупостей. Нет, я знаю: ты смолчишь, потому что это единственно верное решение, единственное средство спасти нашу любовь. Она останется с нами, пребудет с нами во всякую минуту нашей жизни. Навеки. Не отстраняйся, дай мне еще минуту постоять в твоих объятиях, вдохнуть запах твоей кожи. А потом я разожму руки, отвернусь, опущу голову, чтобы не смотреть на тебя. Заставлю себя перейти двор, подавляя желание броситься к тебе и отречься от всего сказанного. И — исчезну…

Стивен не шелохнулся, у него не было сил. Он так и не вымолвил ни слова.

Да и что мог он сказать?! Ничего вразумительного. В такие мгновения слова бесполезны — остается только молчание.

Он восхищался этой женщиной, ее поразительной стойкостью, — сам он никогда не смог бы принять подобное решение. Откуда в ней такая сила духа? Каким образом эта девчонка, с хохотом катавшаяся по песку дюны, превратилась в женщину, которая, несмотря на свою болезнь, проявила твердую волю, подчинившую их обоих?

Объятие Камиллы постепенно слабело. Стивен знал, что еще несколько мгновений, и все будет кончено, больше он ее никогда не увидит… Она отстранила его руку, и та тяжело упала на стол, задев флакон с пульверизатором. Это были «Цветы Баха» [27] — аромат, о котором она знала от него и без которого уже не могла обходиться. Стивен взял флакон и положил в ее сумку. Он не видел лица Камиллы, но почувствовал, что она слабо улыбнулась. Вынув флакон, она поднесла его к шее и побрызгала себе за ухом, ровно в том месте, где Стивен когда-то распылил капельку этого цветочного эликсира, нахваливая его почти магические свойства.

— Вот здесь, за ухом, верно? — спросила она.

Стивен промолчал и только ласково провел пальцем по этому месту.

— Спасибо, — сказала она.

Потом, как и говорила, выскользнула из его объятий, отвернулась, понурив голову, вышла из магазина, пересекла мощеный дворик и исчезла за аркой.

Глава 16. Множество скромных надежд

Высокие побуждения редко способны пробудить в нас волю к жизни. Чаще всего в судьбоносных моментах человека, в его готовности сражаться и выстоять играют роль самые что ни на есть незначительные факторы.

Люди — каждый на свой лад — как правило, лелеют множество скромных надежд: вновь услышать чей-то утешающий голос; снова увидеть место, где было так уютно; вдохнуть аромат мокрой травы после дождя; еще раз насладиться мгновением беззаботной радости…

Когда жизнь висит на волоске, высокие побуждения уже не существуют; остается одна надежда… множество скромных надежд.

Четверг, 10 часов утра, больница Питье-Сальпетриер, отделение онкологии.

Камилла пришла слишком рано: Ришар, который ее сопровождал, не хотел рисковать и предпочел выехать из Сен-Реми с получасовым запасом.

Профессор Малуа был уже на месте, он готовился принять свою пациентку и познакомить ее с бригадой, которой предстояло заниматься ею на протяжении всего периода химиотерапии. Ришар засыпал его вопросами, его интересовало все, вплоть до мельчайших подробностей. Камилла, напротив, выглядела отрешенной; она сидела с отсутствующим видом, думая о чем-то своем. Малуа попытался ее расшевелить, но это ему не удалось. А Ришар продолжал бомбардировать его распросами о лечении, о вторичных последствиях, о контроле за сеансами химиотерапии.

После беседы с медицинской бригадой профессор Малуа попросил Ришара перейти в зал ожидания. Он хотел побеседовать с Камиллой наедине, его тревожило ее депрессивное состояние.

— Камилла, а у вас есть ко мне вопросы? — спросил он.

Пожав плечами, она глухо уронила:

— Нет.

Но Малуа настаивал:

— Вы уверены?

— Да, я полностью вам доверяю.

Однако профессору было этого мало.

— Я понимаю, Камилла. Но я нуждаюсь в вашем присутствии.

— Знаю. Именно поэтому я здесь, — ответила Камилла.

— Мне так не кажется.

— Ну, конечно, здесь, — повторила она, но как-то нерешительно.

— Поймите: мне нужно, чтобы вы твердо верили в свое исцеление, это очень важно!

— Начинайте сеансы, профессор, и избавьте меня от этих разговоров. Я не верю, что усилием воли можно хоть что-нибудь вылечить. Химия, наверное, дает какой-то ничтожный шанс, но моя воля здесь, конечно, ни при чем.

— Вы не правы!

— Нет, права. Воля это иллюзия. Она мешает смотреть правде в лицо. И человек начинает тешить себя этой иллюзией, уповать на нее, как на чудодейственное средство. Может, это и успокаивает, но уж точно не излечивает. Я больше полагаюсь на науку и медицину.

— Вы не щадите себя, Камилла, и все-таки у вас есть сила воли, знаете ли вы это?

Эти слова вызвали у Камиллы улыбку.

— Может быть.

И тут Малуа позволил себе еще одно замечание:

— Мне почему-то кажется, что лечение вас не пугает. И что все его отрицательные стороны не внушают вам беспокойства. Я не ошибся?

Камилла снова улыбнулась.

— Нет, не ошиблись. Именно так.

— Как будто это всего лишь первый этап пути, на который вы ступили…

Лицо Камиллы помрачнело, в глазах появился странный блеск.

— Вы хорошо изучили человеческую натуру, — уклончиво сказала она.

— Стараюсь, как могу.

— Ну, что ж, давайте закончим эту дискуссию и начнем лечение. Вы уж постарайтесь, профессор: мне очень хочется увидеть своих детей взрослыми.

— Прекрасно. Пошли!

Курс химиотерапии, предписанный Камилле, состоял из десяти трехчасовых фузий [28], с двухнедельными интервалами.

Первые сеансы повлекли за собой легкую тошноту, но по мере того как в организме пациентки накапливались токсичные вещества, побочные явления все чаще давали о себе знать.

Камилла похудела на восемь кило, ее пышная темная шевелюра стала далеким воспоминанием, зеленые глаза утратили блеск и глубину, теперь в них отражалось только бесконечное изнеможение.

Ее навестили свекры, и оба, каждый на свой лад, старательно утешали ее; это было вполне естественно, но невыносимо.

Калинья часто звонила ей. Недавно она родила девочку и попросила Камиллу дать имя крестнице, но та отказалась. И только после настойчивых уговоров Эрвана предложила назвать ее Осеаной [29]. Родители с восторгом приняли это имя. Камилла соглашалась говорить на любые темы, кроме своего состояния, — о детях, о работе, к которой надеялась когда-нибудь вернуться, о будущем лете, которое мечтала провести в Аркашоне, о природе и погоде, словом, обо всем на свете, только не о лечении, о его последствиях и о своих надеждах.

Вначале Матильда и Юбер выражали Камилле сочувствие, как и все остальные. Но скоро они поняли, что их «малышка» в нем не нуждается, и сменили тактику: теперь Матильда узнавала новости у Ришара, вместо того чтобы раздражать Камиллу вопросами о здоровье. Посещая ее, Матильда старалась выглядеть веселой и рассказывать обо всем, что происходило за стенами больницы, — в этом Камилла нуждалась больше всего.

Даже ее родная мать совершила «подвиг» — приехала из Аркашона во время осенних каникул, когда одна из ее соседок, преподавательница, согласилась приглядеть… за Эктором. Какое самопожертвование! Камилла не придала ее визиту большого значения. Да и сама мамаша, едва приехав в Париж, только об одном и думала: как бы поскорей вернуться в Аркашон, — весьма странное желание для бабушки, которая регулярно и громогласно сетовала на то, что редко видит внуков. Зато для Камиллы каждая минута общения с детьми была подобна глотку свежего воздуха, доставляла подлинное счастье. Они не удивлялись ее изменившейся внешности, ее неспособности просмотреть и подписать их дневники, когда ее особенно сильно мучила тошнота. Это было чисто детское свойство — не обращать внимания на болезнь, в простодушной уверенности, что жизнь победит.