Скажи мне через поцелуи - Рон Мерседес

Я не знаю, сколько времени я плакала.

Это могли быть часы... или больше, я только знаю, что никто не зашел в комнату, что мне оставили пространство, и мне позволили попрощаться так, как я хотела и как мне нужно было.

— Я еду в Гарвард, — сказала я, когда поняла, что пришло время уходить, когда мне надоело ждать, чтобы он открыл глаза для меня. — Меня заставляют продолжать свою жизнь, но то, что они не знают, так это то, что я никогда не перестану тебя ждать...

Я вытерла последнюю слезу, которая каталась по моему лицу.

— Я люблю тебя, Тьяго...

Я закрыла дверь, выходя из его комнаты.

То, что мои глаза не увидели, был легкий жест его безымянного пальца, который он сделал сразу после того, как я закрыла дверь и ушла.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Снижение

24

КАМИ

Два года спустя...

Многое происходит за два года... так много, что наш мозг хранит половину этих событий глубоко в памяти, потому что невозможно держать их все в голове каждый день. Как объяснить вам, что происходило все это время? Как донести до вас мои ошибки, все они были вызваны моей отчаянной потребностью двигаться вперед и преодолеть такую глубокую боль, что в начале она не давала мне даже дышать?

Я уехала в университет вопреки всем своим желаниям, под давлением людей, которые якобы меня любили и хотели для меня лучшего... Возможно, сейчас, с течением времени, я смогу понять их, но в тот момент все они стали моими большими врагами. Почти не общалась с родителями в первый год учебы, а с Катей... Наши разговоры сначала были долгими, я рассказывала ей о своей жизни в Гарварде, а она делилась со мной, как продолжала надеяться, что Тьяго проснется, но пришел момент... пришел момент, когда наши разговоры стали все короче, короче, и я стала слышать боль в ее голосе, когда она говорила мне, что ничего не изменилось, что все осталось как прежде.

Было трудно принять решение прекратить с ней общение.

И еще труднее было столкнуться с Тейлором, который умолял меня прекратить беспокоить его мать и его... потому что так невозможно двигаться вперед. Возможно, он был прав, возможно, нам нужно было просто двигаться дальше..., но для меня это было невозможно, если движение вперед означало оставить Тьяго позади. Мне нужно было знать о нем, сохранять надежду, но Тейлор и Катя умоляли меня остановиться... Фрустрация захлестывала меня каждый раз, когда я собиралась позвонить, чтобы узнать новости, и думала о том, что мне просили, до такой степени, что, в конце концов, в порыве ярости и слез, я выбросила свой телефон в мусорное ведро. Это был единственный способ. Так я потеряла все контакты: с его матерью, с Тейлором, с кем угодно, кто мог бы продолжать говорить мне, что Тьяго все еще в коме, каждый день все больше и больше ухудшаясь.

Отказаться от этих звонков, от единственной связи, которая у меня еще оставалась с Карсвиллом и с Тьяго, было трудно, но иногда ожидание становится таким долгим, что надежда испаряется с каждым днем, когда ты ждешь, что тебе позвонят и скажут, что, наконец, произошли реальные изменения.

Со временем я поняла, что причиняла много боли... Моим родителям, не звонив им; своему младшему брату, не в состоянии притвориться счастливой на телефоне; матери Тьяго, оставившей меня и, вдобавок, подавлявшей ее звонками, которые только напоминали, что ничего не изменилось и что все осталось по-прежнему..., но, что еще важнее, и о чем я больше всего сожалею, так это о боли, которую я причинила Тейлору.

Я не могу оправдать свои поступки, и не знаю, почему я так поступила, но мое сердце, мой тело и мой разум нуждались в этом какое-то время, почти как в воздухе для дыхания.

Это было нечто не автоматическое, на самом деле, в начале, когда я приехала в Гарвард, я избегала этого всеми силами.

Однажды мы встретились на кампусе, и он был так удивлен, что увидел меня, что мы просто крепко обнялись. Мы выпили кофе в маленьком кафе, поболтали о пустяках, а затем он задал главный вопрос:

— Что ты, черт возьми, делаешь здесь, Ками?

И я не могла соврать ему.

Я не знала, как это сделать.

— Ты — единственное, что держит меня рядом с ним...

Боль в его глазах, та боль, которую причиняли мои слова, не шла ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала, или так мне казалось в тот момент. Я совсем забыла, что Тейлор, помимо того, что потерял брата, потерял и меня; я не думала о его чувствах и не понимала, что мой объятия могли заставить его трястись до самых кончиков пальцев, и я даже не знала, что на расстоянии его глаза следили за мной по кампусу, или что он много раз разговаривал с моей соседкой по комнате, чтобы узнать, все ли у меня в порядке.

Такие вещи ты не осознаешь, потому что, когда ты находишься в таком состоянии, как я, ты поглощена только своей болью, своим горем и своим разумом.

Мы говорили, да, Тейлор и я говорили часами, но после той встречи мы снова стали отдаляться. Я игнорировала его сообщения, игнорировала его звонки и снова закрылась в себе. После этого разговора мы не виделись месяцами, пока, наконец, не встретились на вечеринке.

Я не выходила из дома несколько месяцев... Моя соседка по комнате и некоторые девушки, с которыми я подружилась на кампусе, уже не настаивали, они научились любить меня такой, какая я есть, или скорее такой, какой я стала благодаря боли, и они уважали, что со мной можно было только выпить кофе или посмотреть фильм время от времени.

Я не помню, что именно побудило меня пойти с ними той ночью, не знаю, что я почувствовала, чтобы, наконец, встать с кровати, отложить книгу, которую я читала, и собраться выйти с ними.

Не думайте, что это было каким-то знаком того, что я начинала справляться или что-то в этом роде, наоборот, я была настолько поглощена горем и отчаянием, что думаю, что мой разум сделал то, что он считал нужным, чтобы я не сделала глупость.

Мне отчаянно нужно было снова почувствовать..., снова иметь его рядом, и по этой причине я пошла на ту вечеринку..., чтобы найти его, чтобы снова его увидеть.

Не Тьяго, конечно... Но хотя бы того, кто мог напомнить мне о нем.

Сначала я не увидела его. Мне предложили напиток, и я согласилась; потом еще один, и я даже не раздумывала... Пила и позволяла алкоголю помочь мне расслабиться, как я делала не раз, когда плакала в одиночестве в своей комнате.

Когда я наконец его увидела, я была в одном углу, а он — в другом. Он улыбался. Он был потрясающе красив. С ним было две девушки, и они разговаривали, смеясь.

Сначала меня раздражало видеть его таким счастливым среди людей, видеть его здоровым... Черт, видеть его таким хорошим, когда его брат гниет в коме, гниет в постели, потому что он его спас, но так быстро, как я подумала об этом, я вытолкнула эту мысль из своей головы.

Я уже прошла через стадию ненависти к тому, по какой причине я его потеряла, и знала, что не могу винить Тейлора за то, что он выжил, хотя сделал это благодаря своему брату.

Наверное, он почувствовал, что его кто-то наблюдает, потому что вдруг начал искать меня глазами... И вот он нашел меня.

Я увидела удивление в его глазах и улыбку, которая появилась через секунду. Он не побоялся прервать разговор с девушкой, с которой общался, просто отошел от нее и своей подруги и прошел через всю комнату ко мне.

Я улыбнулась ему, и это было как если бы я забыла, как это делается, я не почувствовала боли, и тем более, но ощущала странное напряжение в щеках.

— Я думала, что никогда не увижу тебя на таких вечеринках, — сказал он мне с добротой.

— Я тоже чувствую себя немного странно, находясь здесь, — ответила я, не могучи не заметить, как он изменился.

Он отпустил немного бороды и постриг волосы короче. Я знала, что он играет в баскетбол за университет, и, увидев его, поняла, что, наверное, у него сотни девушек, которые за ним бегают.