Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Ни минуты не раздумывая, он сразу же переехал, несмотря на то, что примерно в это же время Агриппина попала в тяжелом состоянии в больницу. С чем конкретно неизвестно, написано только, что следующие полгода она очень сильно болела и много раз просила Богдана навестить ее, на что получала смс с пожеланиями поскорее сдохнуть и оставить его, наконец, в покое.

От распечаток этих сообщений у меня бегут мурашки по коже, а от новости, что Агриппина Минзер покончила с собой, отписав все свое имущество Богдану, и вовсе выпадаю в осадок. Но добивает то, что Богдан даже на похоронах не появился, однако от наследства не отказался и, когда сын Агриппины подал на него в суд, обвиняя в доведении до самоубийства, а также пытаясь оспорить завещание, нанял лучших адвокатов и бился до последнего, выиграв в итоге суд.

Перечитав этот триллер на несколько раз в поисках несостыковок и клеветы, я в прострации смотрю до самого рассвета на огни Лос-Анджелеса и не могу сопоставить моего заботливого, искреннего мужчину с этим, абсолютно лишенным эмпатии, рвачем. Понятно, что сухое изложение фактов никогда не передаст контекст и многое оставит за кадром, но у меня все равно не укладывается в голове, как можно было писать такие безжалостные сообщения больному человеку, не проще ли просто проигнорировать — это во-первых? А во-вторых, не приехать на похороны, а потом с остервенением биться целый год на судах за наследство женщины, которой желал поскорее сдохнуть — разве это не вершина цинизма?

В очередной раз пытаюсь срастить эти нелицеприятные факты с Богданом и не получается.

Ну, не мог он так! Не мог! А если и мог, то для этого наверняка должны были быть серьезные причины.

Да-да. Влюбленные в психопатов и маньяков дуры наверняка несут похожую чепуху, — смеюсь над собой голосом матери.

Возразить, увы, нечего, остается лишь признать, что я — та самая влюбленная дура, готовая поверить во что угодно, лишь бы оправдать своего мальчика.

И ведь действительно оправдываю: у него же был такой возраст, когда личность все еще формировалась и вполне вероятно, тогда он был ожесточенным мальчишкой, что с его детством и бэкграундом немудрено. А потом мальчишка повзрослел, изменился, пожалел и… И вот тут я спотыкаюсь о не менее жуткую мысль.

А что, если я напомнила ему эту Агриппину? Что, если он со мной из-за какой-нибудь психологической травмы или чувства вины? Может, наши отношения для него искупление, а вовсе не любовь? Что, если я — просто замена?

После бессонной ночи столь мрачные идеи более, чем находят отклик. Благо, туманное утро разрезает телефонный звонок и смещает фокус моего внимания. Вот только, когда меня просят приехать в клинику и обсудить результаты моего обследования и желательно, как можно скорее, понимаю, что с «благом» я, похоже, поторопилась.

38. Лариса

Когда мне установили срок беременности, я сразу поняла, что меня ждут какие-то проблемы, ибо симптомы появились гораздо раньше, и это не могло не тревожить. Отсутствие месячных, тошнота, слабость. Врач предварительно списал все на сильную потерю веса и стресс, и даже то, что УЗИ показало кисту яичника, его не смутило.

— Ничего страшного. Киста — довольно частое явление во время беременности. Будем наблюдать, и беременность пройдет отлично, — заверили меня.

Врачам такого уровня, а мои возможности открывают кабинеты лучших, я привыкла доверять, поэтому немного успокоилась, сменив вектор переживаний.

А теперь вот мчусь, точнее — ползу по гигантским пробкам в клинику, не зная, что и думать. Благо, после бессонной ночи мой мозг слегка подтормаживает, как и вся нервная система, иначе у меня бы начался какой-нибудь тик от неизвестности и нетерпения. Утренний трафик в Элей — это, конечно, особый вид мытарств.

Я опаздываю на восемь минут, но никто не заостряет на этом внимание, меня проводят в кабинет и оставляют с моим лечащим врачом наедине.

Первое, что замечаю — он не улыбается, как обычно, приветствуя меня и предлагая присесть. Губы поджаты, а взгляд все время убегает на листы в руках, и это начинает серьезно напрягать. Хочу сказать, чтобы не томил, но он и сам понимает, что пауза затянулась.

— Лариса, учитывая ваше положение, я не хотел беспокоить и заставлять волноваться раньше времени, поэтому не стал высказывать подозрения в прошлый раз. Однако, с учетом симптоматики и вполне вероятной возможности спутать кисту такого небольшого размера с новообразованием, я на всякий случай назначил вам анализы на онкомаркеры. С учетом беременности, конечно же, не только СА125, который вполне вероятно будет выше нормы, но и специфичный НЕ4 и, к сожалению, я вынужден, подключить к нашей с вами работе онкогинеколога и другого специалиста УЗИ, а также назначить еще обследования, чтобы точно установить диагноз…

— У меня что, рак? — хриплю не своим голосом, чувствуя, как от ужаса становится трудно дышать. Я ни черта не понимаю, но меня трясет, как припадочную. Рак всегда казался мне приговором, и сейчас именно так и ощущался.

Пусть я еще ничего не осознавала, не думала о будущем, о том, что меня ждет. Я просто чувствовала, что это конец и… Хотела бы сказать «все», но в этом случае уместнее «ничего».

— Мы пока не можем ничего утверждать, — спешит заверить меня доктор. — Однако, посоветовавшись с коллегами, я считаю, что есть риск. Поэтому для начала мы проведем МРТ, а после вместе с онкогинекологами и специалистами лучевой диагностики проведем консилиум и изучим новообразование, и тогда будет принято решение о пункции. И вот только после нее, еще раз подчеркну, только после нее мы сможем точно поставить вам диагноз. Поэтому прошу вас, сейчас отставить панику и волнение. Еще ничего не ясно и…

— Что будет с ребенком, если онкология подтвердиться? — пытаюсь взять себя в руки и отогнать мысли о худшем исходе, но в глубине души уже знаю, чувствую, что это оно… Оно изводит меня все эти месяцы и, как гиена, скаля зубы, готовится окончательно и бесповоротно сломать мне жизнь, ведь счастливая Лариса Прохода — аномалия.

— Давайте, не будем загадывать, — просит мистер Холландер. Обойдя стол, он подходит ко мне и берет мои руки в свои, говорит что-то, глядя мне в глаза, но я не слышу. В ушах стоит звон.

Наверное, это разбиваются мои мечты.

— Так что будет с ребенком, я смогу его сохранить? — вновь спрашиваю, обрывая моего врача на полуслове. Он тяжело вздыхает, а я добавляю едва слышно. — Хочу быть готовой ко всему.

— К сожалению, уже во время пункции есть огромный риск прерывания беременности. Однако, если все пройдет гладко, при подтвержденном диагнозе, вы, конечно, сможете сохранить ребенка, отложив лечение, но это потерянное время и большой риск для жизни. В онкологии все решает именно время, а рак яичника крайне агрессивен. Чем раньше начато лечение, тем больше вероятности, что мы сможем провести органосохраняющую операцию, и она пройдет успешно. Послушайте, онкология — это не приговор.

У меня вырывается истеричный смешок.

— Смотря для чего, — выдыхаю сквозь душащие меня слезы. Я пытаюсь их сдержать, кусаю остервенело губы, но это сильнее меня.

Этот ужас, этот страх, это отчаяние, накрывающее безжалостной, неотвратимой волной, они меня просто сжирают, сколько ни повторяю себе — еще есть надежда. Еще есть! Она, черт возьми, есть!

— Для всего! — горячо продолжает тем временем доктор Холландер. — Сколько женщин, вышедших победительницами из этой борьбы? Да миллионы! Более того, кто-то вновь стал матерью. Вариантов ведь куча. Если удается сохранить один яичник, то женщина естественным путем беременеет и рожает здорового малыша. Если под резекцию попали оба, но сохранены органы малого таза, то ЭКО нам в помощь. А если и того нет, то замороженные яйцеклетки и услуги суррогатной матери — не проблема.

Он еще что-то говорит, всячески подбадривает, обрисовывает варианты, приводит примеры. Я киваю болванчиком, не слыша и половины. В какой-то момент меня, будто парализует то ли шоком, то ли страхом, то ли всем сразу. И, наверное, это хорошо, хотя бы не трясет.