И смеясь кладет трубку.
Меня изрядно потряхивает.
Я поднимаю глаза — передо мной стоит встревоженный Максим.
— Мам, кто звонил?
— Никто?
— Папа?
— Нет.
— Этот?
— Забудь о нем, Максим и…
Не успеваю договорить, как телефон звонит вновь.
С надеждой смотрю на экран, но… номер незнакомый.
Очередной неприятный сюрприз или Володя звонит с чужого номера?
За это мгновение вихрь эмоций проносится в душе: от безудержной надежды, до липкого страха.
— Алло, — отвечаю осторожно.
Максим подходит ближе и, несмотря на мой строгий взгляд, тянется ухом к трубке.
— Капитан полиции Пафнутьев беспокоит…
Сердце замирает.
— Ваш муж сейчас находится в городской клинической больнице номер один…
Бледнею. Замершее сердце с последней судорогой проваливается куда-то вниз.
Капитан полиции говорит и говорит, и его голос едва пробивается через шум в ушах.
Вижу, только как побледнел Максим.
Говорю несколько «да» невпопад и кладу трубку.
— Что с папой? — Максим вглядывается мне в глаза, надеясь найти там облегчение.
Качаю головой:
— Не знаю. Надо ехать.
Реакции заторможенные, в ушах звенит, но я пытаюсь взять себя в руки.
— Одевайся, — хрипло командую Максиму, который застыл возле меня.
Сама вызываю такси.
Потом дорога по ночному городу. В лобовое бьет и завывает осенний ветер, кидая колкую, уже почти сосем зимнюю крупу.
Дрожащими пальцами натягиваем бахилы на входе, бежим по коридорам.
Страшное слово «реанимация» колотится в мозгу.
Подбегаю к регистратуре:
— Абрамов, Владимир Германович, реанимация, — выдыхаю я. — Нам только что звонили…
Оператор проверяет информацию:
— Не реанимация. Палата 416…
Громадное чувство облегчения расплескивается в душе.
Сжимаю руку Максима.
— Как он?
— Дежурный врач все расскажет и объяснит, проходите прямо по коридору…
Мы залетаем палату.
Глава 59
Вера
Владимир лежит на кровати: рука и нога — в гипсе, на лице черные-красные кровоподтеки.
Он поднимает на меня глаза — красные от лопнувших капилляров, и… улыбается.
Перед кроватью сидит сотрудник полиции и записывает что-то в планшете.
— Вера!
Голос Володи хриплый, разительно отличающийся от того мальчишеского и звонкого.
Максим бросается к отцу, обнимает его и прячет лицо на его груди.
Я замираю у входа.
— Вера Александровна? — чуть поворачивается ко мне полицейский.
Киваю.
— Капитан полиции Пафнутьев. Мне нужно будет, чтобы вы дали пояснения, но… — оглядывает нас, вздыхает. — Но, если вам так удобнее, можете прийти в отделение завтра с утра.
Тут же хмурится, словно не доволен собственной добротой и поднимает палец вверх:
— Только с самого утра, и чтоб я за вами не бегал!
— Хорошо, — шепчу.
Я совсем не понимаю, что произошло, и какие я должна дать пояснения, но это совсем не важно.
Смотрю на Володю, который исцарапанной, какой-то покореженной рукой неловко гладит нашего сына по голове.
Пафнутьев переводит взгляд с меня на него и обратно. Откашливается и протягивает Володе планшет:
— Распишитесь.
Володя неловко чиркает ручкой.
Капитан выходит, пробормотав под нос:
— До свид…
Остаемся одни.
Подхожу ближе к кровати.
Володя выглядит ужасно, но улыбается.
— Красавчик я?
Напряжение прорывается усмешкой. Максим отстраняет голову.
— Тебе идет, — говорю, и Володя смеется.
Хрипло, задыхаясь, кашляя, но бодро и искренне.
Сажусь на стул.
— Что стряслось, Володь? Мы перепугались. Авария?
Качает головой.
— С этим мерзавцем поговорили.
Кровь отливает от лица.
— С Антоном? — выдыхаю.
— С Антоном-Антоном. Подонок редкостный. Неудивительно, что его именно его сынок активный участник школьной травли.
Про звонок я молчу — понимаю, что сейчас это только масла в огонь подливать.
— И?
Володя радостно ударяет кулаком почти здоровой руки по простыне.
— Я ему морду набил!
Максим удивленно смотрит на отца, а у меня руки опускаются.
— Ты сделал… что?
— Ага, нос поправил — сто процентов! — смеется Володя. — А он, как настоящая мразь, каких-то ребят отправил за мной — подкараулили…
— Господи…
— Ничего, — улыбается Володя разбитыми губами, — ты просто не видела этих парней. Я бился, как лев…
Возбужденная радость в его глазах притухает.
Он становится серьезным.
— Вера, — тянет ко мне руку, а я не задумываясь, инстинктивно вкладываю пальцы в его ладонь.
Потом замираю, хочу выдернуть, но он уже сжимает их. Крепко.
Его ладонь горячая и… такая родная, забытая…
На глаза наворачиваются слезы, и я быстро моргаю — не хочу плакать при нем, а то подумает еще, что не безразличен мне…
— Вера, — зовет еще раз, — прости меня за все.
— Мам, может мне выйти?
Володя не дает мне ответить:
— Нет, Максим, я хочу, чтобы ты остался и слышал это. Ты уже взрослый парень, с головой на плечах. Я хочу, чтобы знал, что твой отец раскаивается в малодушии… трусости по отношению к твоей матери. Я предал ее, потому что… потому что мне так было проще.
Володя смотрит на меня не отрываясь.
— Я поступил подло и низко. Нет поступка хуже. Я это понимаю, и прошу у тебя прощения. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь дать мне его — я прошу очень много. Безумно многого, но не могу не просить. Я люблю тебя, Вера, и не могу жить без тебя. Не могу и не хочу.
Он гладит Максима по плечу:
— Без вас.
Переводит дух. Из его груди доносятся хрипы, но он продолжает.
— Оправдания мне нет, Вера. Но я прошу тебя поверить мне. Поверить в меня. И дать надежду, что у меня есть хотя бы крохотный, хотя бы самый малейший шанс. Не искупить вину, не загладить, не… — подбирает слова и смеется смущенно. — Не покрыть ее штукатуркой и замаскировать.
— А для чего же, Володь?
— Доказать тебе, что я изменился. Стал другим. Показать себя тебе…
Он прерывается от кашля.
Мы обмениваемся взглядами, и я прошу:
— Максим, сходи, пожалуйста, и принеси попить.
Максим молча кивает и выходит из палаты.
На соседней тумбочке стоит графин с водой. Наливаю в стакан и подаю Володе.
Он жадно пьет.
— Спасибо, — шепчет.
Опускаюсь на стул.
В душе — ураган. Голова кружится от потока мыслей и чувств, но Володя опять опережает меня.
— Когда мы потеряли нашу дочь, — тихо говорит он. — Тогда я еще не понимал, как сильно ненавижу себя за это…
Вскидываю на него глаза и вижу, как слезы катятся у него по щекам.
— Я трус, Вера, да. И в тот момент я спрятался. Спрятался за злобу и ненависть, — судорожно втягивает воздух. — Я обвинял весь свет в произошедшем. Тебя, кого угодно… случай, судьбу… но никак не мог признать своей вины. Это я не уберег вас. Я должен был лучше заботиться о тебе и оберегать. Я не справился, Вера. Теперь я отчетливо это понимаю. И никогда не прощу себя за это…
— Ты причинил мне такую боль… и в такой момент, — шепчу я.
Мои глаза удивительно сухие. Даже кажется будто воздух больничной палаты режет их и обжигает легкие.
Володя поднимается на постели и наклоняется ко мне.
— Я знаю. Знаю…
— Смогу ли я тебе когда-нибудь поверить? — смотрю на него.
Наши лица близко-близко. Он не отводит глаз.
— Я не знаю, Вера, — шепчет он. — Единственное, что я знаю точно — я сделаю все чтобы ты когда-нибудь смогла мне поверить снова… и прошу у тебя единственный шанс — на это…
Мы смотрим друг другу в глаза.
Я не могу рассуждать рационально — голова плывет. Да и не нужно это…
Душу переполняет какое-то странное светлое чувство.
Будто ночное небо озаряется первым проблеском зари…
Я не думаю. Не рассуждаю. Не строю планов.
Просто киваю.
И Володя медленно приближается ко мне и нежно целует меня в губы…
