— Да.
— Вы согласны с условиями…
— Согласен со всеми условиями. Где поставить подпись?
Я роняю автографы, не вчитываясь.
Мне плевать на проценты, на оговорки.
Пусть заберет все.
Это не жест отчаяния — это попытка заполнить долг.
Не ей, а себе. Чтобы смотреть в зеркало и не отводить глаз.
Потом — банк. Перевожу все накопления.
Цифра на экране кажется абстрактной. Это не деньги. Это годы жизни, стресса, амбиций.
Я нажимаю «подтвердить».
На ее счет падает вся моя финансовая история.
Теперь у нее — свобода. У меня — пустой счет и странное, щемящее чувство легкости, как после сложной операции.
Возвращаюсь в пустую квартиру. Мамы нет дома, и это к лучшему.
Тишина давит. На почту уже пришел оффер.
Я открываю его. Зарплата, бонусы, опцион, служебное жилье в Москве… Шикарно. Идеально. Спасение. На экране компьютера — билет в новую жизнь.
В телефоне вибрирует сообщение.
От нее.
Сердце падает в пятки, потом взлетает в горло.
«Спасибо за деньги. Они пойдут на Максима. На его учебу».
Коротко. Сухо. Деловито.
Ни единого намека на эмоцию.
Не «зачем?», не «это слишком».
Просто — констатация. Принятие дара как должного. Меня будто окатывают ледяной водой. Я думал… Что я думал? Что она расплачется? Позвонит? Это такая жалкая иллюзия, что меня воротит от самого себя.
Иду в магазин. Покупаю бутылку дорогого виски. Ставлю ее на стол напротив распечатанного офера. Два пути. Бутылка — это путь в никуда, в забвение, в петлю жалости к себе. Офер — путь в блестящее, одинокое будущее.
Сижу и смотрю на них.
Напряжение внутри нарастает, клубится, ищет выхода.
Рука тянется к бутылке. Пальцы обхватывают холодное стекло.
Так просто.
Открутить. Налить. Выключиться.
Я резко отодвигаю бутылку. Она с глухим стуком съезжает по столу. Нет. Не сегодня. Не так.
Вместо этого я вскакиваю, хватаю ключи и вылетаю на улицу.
Мне нужно ее видеть. Сейчас. Не просто для разговора. Для… свидетельства. Чтобы увидеть ее глаза, когда я скажу о своем решении.
Мчу, как одержимый туда, где еще недавно был мой дом. Стучу в ее дверь. Стучу не как раньше — властно, а нервно, отрывисто.
Она открывает не сразу. Потом щелчок замка. Она в леггинсах и просторной футболке, без макияжа. Выглядит… выглядит офигенно.
— Володя? — в ее голосе удивление и легкая настороженность.
Никакого страха. Уже никакого.
— Можно? На минуту.
Она молча отступает, пропуская меня в прихожую. Не предлагает пройти дальше. Мы стоим, как два чужих человека.
— Мне… Мне предложили работу. В Москве. Хорошую. Руководящую. Но… нужно переезжать, — выпаливаю я, следя за ее лицом.
Ничего. Ни вспышки в глазах, ни гнева, ни боли.
Только ее спокойная, глубокая усталость.
— Поздравляю, — говорит она ровно.
— Я… Я думаю принять. И уехать, — продолжаю я, вгрызаясь взглядом в ее лицо, ища хоть трещину, хоть отсвет чего-то.
И — вот оно.
Она чуть вздрагивает. Не телом, а веками. Ее взгляд на секунду уплывает в сторону, потом возвращается ко мне. Это мгновенное замешательство. Неравнодушие? Нет, слишком сильно. Но… растерянность. Значит, мое возможное исчезновение — все еще событие для нее. Не радостное и не грустное — но событие. В моей груди вспыхивает крошечный, трепещущий огонек надежды.
Молчит.
— Делай как считаешь нужным, Володя, — ее голос возвращает меня в реальность.
Реальность, в которой я для нее уже почти окончательно чужой человек.
Огонек хлопает, как на сильном ветру и вот-вот потухнет.
— Прощай, — бросаю я в пространство и разворачиваюсь к выходу.
Она не отвечает.
Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной тихо закрывается.
Не захлопывается. Закрывается.
Спускаюсь по лестнице, этот огонек надежды внутри гаснет, оставляя пепелище.
Я дохожу до своей машины, уже почти смирившись.
— Пап!
Резкий, молодой голос Максима разрезает тишину двора. Я оборачиваюсь.
Он стоит в нескольких метрах, в куртке нараспашку, дышит тяжело, будто бежал.
Его лицо не читаемо — не гнев, не просьба. Нечто твердое, решительное.
Он делает шаг ко мне.
— Пап, — повторяет он, и в его голосе слышится не детская требовательность, а что-то взрослое, не терпящее возражений. — Подожди. Нам нужно поговорить.
Глава 55
Владимир
— Привет, сынок, — протягиваю руку.
Вижу мелькнувшее замешательство в глазах сына. Сердце сжимается, но он все-таки отвечает на рукопожатие.
— Ты говорил с мамой?
Киваю:
— Угу.
Если это можно назвать разговором.
— И… как вы?
Как мы? Этот вопрос тяжелой плитой лежит на душе. Как мы… да никак. Кажется, она просто стерла меня из жизни.
Пожимаю плечами:
— Знаешь, сынок, мама очень… обижена на меня. Ей нужно время, и поэтому между нами все непросто.
Максим засовывает руки в карманы и хмурится.
Деловито так, по-взрослому.
Когда успел так вырасти?
— Пап, к маме тут какой-то тип подкатывает. На черном майбахе.
Ощущение будто сердце останавливается
— Что? — переспрашиваю.
В ушах звенит, и это точно не к богатству.
Я просто в растерянности.
— Угу, — Максим повторяет меня непроизвольно. — Вообще-то я знаю его — это отец одного из тех козлов из школы.
— Каких козлов? — продолжаю тупить, а сердце разгоняется все быстрее.
— Ну, помнишь, ты еще разобрался? — нехотя объясняет Максим. — Не знаю, пап, что ты делать будешь, но…
А теперь он превращается из взрослого парня снова в обиженного, напуганного ребенка.
— Я разберусь, сын.
Он вскидывает голову и смотрит на меня.
В глазах — недоверие и… надежда.
— Ну, не знаю.
— Давай присядем, сынок, — обнимаю его за плечи и тяну к лавочке возле подъезда.
— Как у тебя с этими… козлами?
Он молчит. Ковыряет истрепанным кроссовком асфальт.
— Как с девочкой этой…
Твою мать, как ее зовут? Давай, Вован, напрягай мозги, ты знаешь — надо просто вспомнить.
Вика, Алена? Юля! Точно!
— С Юлей.
Максим быстро поворачивается ко мне и тут же опять опускает голову. Вздыхает.
— Поссорились?
— Да нет, — нехотя отвечает Максим. — Просто она упрямая. Не слушает меня.
Молчу. Жду пока он сам начнет.
Прохладный воздух обжигает легкие. Испарина на лбу — холодит.
В жизни у меня все рушится, утекает словно песок сквозь пальцев, а я…
Мне сейчас хорошо сидеть на этой лавочке рядом с сыном и разговаривать.
Давно мы так не говорили.
Если вообще говорили когда-то…
— Хочет бросать школу после девятого. Курсы какие-то себе втемяшила в голову и слушать ничего не хочет.
Качаю головой.
— А ты что?
— А я говорю, что надо доучиться, потом институт — профессия нужна, а не ее глупости. Только время потеряет.
Невольно усмехаюсь — сколько в нем прагматизма.
Хорошо он не замечает этого и продолжает усиленно ковырять твердый асфальт.
— Я ведь прав, пап? Правильно же говорю?
Поднимаю лицо к небу. Плотные, тяжелые, они будто бы едва плывут по небу и вот-вот сыпанут снегом.
— Ты не замерз?
Качает головой.
— Ты говоришь правильно, но и ее тебе надо слушать. Не всякому человеку стоит идти проторенным путем, понимаешь?
Смотрит на меня — не понимает еще.
— Ты пойми, сынок, женщину поддерживать нужно. Ты для нее — как стена, за которой и спрятаться можно, и опереться. Ты только не придави ее.
С сыном о таких вещах говорить непросто и просто одновременно.
Хочется передать мудрость свою, да есть ли она у меня? Опыт хотя бы, мысли.
— Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас. Я пытаюсь донести: не будь тем, кого еще ей нужно преодолевать — их и так в жизни достаточно и встретятся такие люди еще не раз. А будь тем, благодаря кому она сможет все преодолеть. Расцвести…
