Хмурится и сжимает губы.
Кивает.
— Осознал. Иначе не пришел бы, правильно?
— Допустим.
— Раскаивается в своем поступке, так?
— Наверное.
— Ну как это «наверное», мам! — взрывается Максим. — Я же слышал его! Ну, конечно, раскаивается! Почему ты не можешь в это поверить?
Вера.
Если бы дело было только в вере… Женщины любят обманываться, жаждут этого, даже, порой, не отдавая себе отчет в этом.
И я — не исключение.
Но дело не только в том, верю ли я в раскаяние Володи.
— Считаешь, что ему достаточно попросить прощения и он должен получить его?
Но я не хочу повторения того, что произошло.
И его не будет — потому что я — другая. Обновленная.
Пусть я только начала свой путь, но не сломалась и продолжу расти.
Максим смотрит на меня исподлобья.
А я не могу не поймать себя на эгоистичной мысли, что рада.
Рада тому, что он уже такой взрослый. Был бы малюткой — я бы точно себя винила, что лишаю ребенка отца и детства.
А сейчас… Да, рухнувшая семья — это ужасно, но Максим достаточно взрослый, чтобы справляться с этим горем уже как самостоятельная личность.
— Ну это же папа, мам, — выдавливает он тихое, и на его глазах поблескивают слезы.
Самое сильное оружие против матери — слезы ее ребенка.
Я стремительно подхожу к нему и обнимаю — он высокий парень уже.
Ему приходится согнуться, чтобы упереться лицом в мое плечо.
Глажу по спине, волосам и не собираюсь продолжать этот разговор.
Не собираюсь говорить ему, что я рядом со мной — обновленной, старому Володе не может быть места. Я не хочу совершать прежних ошибок.
А пока… пока я боюсь, что он обречен повторять все снова и снова.
Пусть не сразу — через какое-то время, но…
— Все будет хорошо, сынок, — шепчу, поглаживая. — Все будет хорошо.
Максим прячет заплаканные глаза и уходит в комнату.
Я наливаю чай и сажусь в гостиной перед окном.
Смотрю на темное, в облаках небо и огни города и чувствую, как в душе, где-то в области сердца разливается прохладная спокойная уверенность.
Я все делаю правильно.
Засыпаю с улыбкой и сплю крепко.
А на утро выходит солнце. За ночь подморозило, и иней на тонких ветвях деревьев искрится под солнечными лучами.
Улыбаюсь новому дню и спешу одеваться.
В планах: пробежка, собеседование, а потом поход в зал.
Ледок под подошвами кроссовок похрустывает, а морозный воздух наполняет тело предвкушением чего-то волшебного — как в детстве.
После — горячий душ.
Каждое движение, каждый вздох приносят тихую спокойную радость.
Даже собеседование, которое, кстати, проходит легко и ненавязчиво, кажется правильным шагом в будущее.
Когда я выхожу из фитнес-клуба, усталая и разгоряченная после жесткой тренировки с Натальей, я понимаю, что каждое мгновение моей новой жизни приносит удовольствие
И не собираюсь чувствовать за это вину.
Возвращаюсь домой в своих мыслях и вздрагиваю от голоса:
— Вам понравились цветы?
Антон Николаевич возникает из морозной синевы осеннего вечера.
В коротком темном пальто. Темно-синих брюках и начищенных до блеска туфлях.
Он опять дожидается меня возле подъезда, и… это уже больше похоже на навязчивость, чем на ухаживание.
Непроизвольно сжимаюсь.
Замедляю шаг.
— Да, цветы хорошие. Красивые. Спасибо, но не стоило.
Он шагает мне на перерез.
— А мне кажется стоило, — усмехается.
Глаза опасно сверкают.
Парфюм его сегодня кажется особенно колким, агрессивным.
— Уверяю, что нет, — вежливо улыбаюсь и стараюсь пройти дальше.
— Почему вы так грубы со мной, Вера? Я к вам со всей душой, — в голосе Антона Николаевича едва заметная дрожь.
Он протягивает руку в кожаной перчатке и хватает меня за предплечье.
— Всего лишь ужин. Вот и все, о чем я прошу, — приближается, давит.
Кровь отступает у меня от лица.
Во рту пересыхает.
Его напор, его изменившееся поведение пугают меня.
— Мам, — раздается голос Максима, — привет.
Антон Николаевич еще мгновение смотрит мне в глаза, а потом отпускает руку.
Разворачивается, бросает взгляд на Максима и, не здороваясь идет к машине.
— Мам, все в порядке? Ты домой?
— Да, — улыбка выглядит даже не натянутой, а голос совсем не дрожит. — Идем…
Глава 52
Владимир
Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.
Неужели все?
Неужели я не смогу достучаться до нее?
Делаю несколько шагов. Останавливаюсь — сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.
Душу выворачивает.
Что же я не так сказал?
Растерянность.
Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.
Просто какое-то отупение.
Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи — понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.
Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.
Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.
Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить — выпустить ярость.
Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.
Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.
Из динамиков льется какая-то музыка — не слышу и не вижу ничего.
Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.
Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.
Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.
Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?
Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.
— Володя? — зовет мама и выходит в прихожую.
В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.
— Что случилось, сынок?
— Ничего, мам, все нормально.
Всплескивает руками.
— Да на тебе лица нет.
Больше всего не люблю эти мамины глаза — в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает — она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.
Годы прошли, а привычка осталась.
— Да ничего, мам. Правда, — прячу глаза.
— Домой ездил?
Ничего-то от нее не скроешь.
Вздыхаю и киваю.
— И что она?
Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто — стараюсь выиграть время.
— Не молчи, сынок.
— Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…
Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека — маму. Она точно не виновата в моих неудачах.
— Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?
Молчу.
Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.
— Совсем она о семье не думает, — продолжает мама и шлепает на кухню.
Включает свет, ставит тарелку на стол.
Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.
Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.
— Ну как так можно? Не понимаю, — достает половник и наливает суп. — Семья ведь все-таки…
— Мам, — устало перерываю ее, — давай не будем.
— А что не будем? Что не будем? Разве я не права.
Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.
— А я тебе скажу прямо, сынок…
Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…
— Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела — гордыня это как есть. Разве я не права?
Не хочу даже отвечать…
— Нет, мам, — неожиданно сам для себя произношу, — не права.
Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.
— Это… это... — не могу выразить словами то, что чувствую. — Это, мам, не гордыня и не обида.
— Да как ты можешь так говорить сынок! — капли супа разлетаются по кухне незамеченными. — Ты оступился, ты мужчина. А она — женщина. Это женская мудрость и умение — семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка — соображение должно быть…
