В Питере - жить? Развод в 50 (СИ) - Серпента Евгения

- Это другое?

Я понимаю, что он имеет в виду. У меня так с мамой. Именно близкие отношения. Хотя и хорошие тоже. Правда, так было не всегда. Или я просто не вливалась раньше.

- Да, другое, - кивает Данька. – С ней трудно. Трудно разговаривать, трудно молчать. А когда тебе с человеком трудно, это уже не близость. Даже если он родной. Я просто рад, что она есть, и хочу, чтобы у нее все было в порядке.

- У меня так было с отцом. – Морщу нос, он замечает и крепче сжимает мою руку. – Ему хотелось сына. Ко мне относился… очень сдержанно. Отругать – запросто, похвалить, приласкать – нет.

- Совсем не хвалил?

- Очень редко. Запомнила один случай. Класс третий, кажется. Я училась хорошо, но отличницей не была. Математика хуже давалась, еле-еле на четверку, а тут вдруг за контрольную пять получила. Прихожу домой, вся гордая такая. Пап, у меня пять по матеше за контрольную. А он: хорошо. Равнодушно так. Мне обидно стало. Ты меня даже не похвалишь, спрашиваю. А за что, говорит, ты же не дурочка, должна на пятерки учиться.

- О, знакомая песня, - усмехается Данька. – Мать тоже: ты должен, должен, должен. А отец: Ника, отстань от него, он у тебя в долг не брал. А твоя как?

- Моя – железная леди. Спокойная, как удав. Меня это в подростковом возрасте бесило здорово. Я такая была… хотелось эмоций. А она как мумия. Ну, мне так казалось тогда. Даже пыталась что-то специально пакостное сделать, чтобы ее из себя вывести. А потом поняла, что у нее все внутри. И когда поняла, постепенно появилось то самое… о чем ты говорил. Что либо есть, либо нет. А отец… и раньше близким не был, а теперь стал чужим.

Рассказываю о том, как он пытался нагреть маму при разделе имущества. Данька морщится.

- Знаешь, - говорю тихо, - когда в течение одного месяца муж и отец оказываются мерзавцами, запросто можно поверить, что мужики все такие. Одинаковые.

- Нет, это просто закон парных случаев, - возражает он. – Знаешь про такое?

- Эффект Баадера-Майнхоф, - слегка задираю нос, потому что хочется поумничать. Это же моя тема – в применении к рекламе.

Ага, размечталась!

- Нет. - Данька качает головой. – Закон – это про повторение событий, а эффект – про узнавание нового.

В результате весь остаток пути мы обсуждаем ретикулярную формацию мозга, фильтры новизны и глубину фиксации. Это кайф – не меньше, чем от секса!

Вспоминаю его слова о матери: трудно говорить, трудно молчать. А с ним и разговаривать, и молчать одинаково легко. Потому что когда молчим – это тоже разговор, только по-другому.

А еще страшно обернуться назад. Если бы наши родители не встретились, а потом не расстались, если бы мы с мамой не приехали в Питер и не пошли на концерт, если бы Ветер не пригласил нас остаться на банкет…

Говорю об этом Даньке, но он не соглашается.

- Я фаталист, Лика. Все предопределено. Они должны были встретиться, чтобы встретились мы. А мы встретились – тоже для чего-то. Просто пока еще не знаем для чего.

Вечер у Ветра проходит очень даже душевно. Уже минут через десять я почти забываю, что он звезда. Привлекательный мужчина, интересный собеседник. Теплые интонации, мягкая, чуть усталая улыбка – но под этим чувствуется железо и… мудрость.

Сидим за столом, что-то едим, что-то пьем. Огромная квартира, окна на Неву. Вот он – настоящий Питер! Здесь каждый сантиметр пропитан его духом. И я вдруг понимаю, что Данька и его отец очень похожи. Не внешне, совсем на другом уровне. В том числе и мистической связью со своим городом.

С нашим городом, словно шепнул кто-то на ухо. Потому что он – наш. И мой тоже. Теперь и мой. А может, и был моим, только я об этом не догадывалась. Как и о маме.

Возвращаемся поздно. Данька с самым серьезным видом втирает, что Васька – сердце города и портал в другой мир. Что ночью, когда мосты разведены, здесь лучше не высовываться на улицу. И в окно не смотреть.

- А как же мы?

- А нам можно.

Все это напоминает страшилки, которые рассказывали когда-то в лагере. О чем и говорю. И тут же вспоминаю босую сущность.

- Ты ездила в лагерь? – удивляется Данька.

- В языковой. Там нам было запрещено разговаривать по-русски с утра и до вечера. Только по-английски. Зато после отбоя отрывались.

А потом мы идем молча. То самое молчание – когда на самом деле разговариваешь. Но мы разговариваем втроем. Мы с Данькой и Питер. И если совсем недавно мне было в этом городе тяжело… нет, трудно, то теперь вдруг становится легко.

Кажется, он принял меня. А я – его.

Глава 57

Александра

Солнце, яблоневый сад, бирюза бассейна. Шезлонг, зонтик, коктейль. Белый купальник и кожа, уже чуть-чуть тронутая загаром.

Лепота-а-а…

Я прилетела в Белград в среду вечером, и до сих пор не могла поверить. Как будто в другой мир попала. Раньше, когда у меня все было хорошо… когда я думала, что у меня все хорошо, это так не чувствовалось. А сейчас отогревалась, и снаружи, и внутри. Да и как могло быть иначе, если окунулась в море любви?

Когда умер папа, мама ушла в себя. Нет, она уделяла мне достаточно внимания, но тепла мне не хватало. Как будто он все забрал с собой. Мама жила так, словно папа не умер. Просто уехал куда-то и скоро вернется. Словно ждала его.

Ей было всего тридцать шесть – еще молодая, красивая женщина. За ней пытались ухаживать, но она словно закрыла для себя эту сторону жизни. Я, бабушка, работа, дом, немногочисленные подруги – вот и весь круг. Отпуск проводила на даче, возилась с цветами.

Ее знакомство с Зораном прошло мимо меня – я уже жила в Москве. Его брат был женат на русской. Когда начались натовские бомбардировки Сербии, все они: брат с женой, Зоран и их мать – перебрались в Питер.

Мама рассказывала, что он подошел к ней в метро, и ей не удалось отбиться от этого знакомства.

Санька, я дала ему номер телефона и сама не заметила, как это случилось, говорила она.

Сопротивляться было бесполезно. Это я поняла, когда познакомилась с ним. Огромный, шумный, веселый, добродушный и невероятно обаятельный, Зоран буквально захватывал в плен. Я и глазом не успела моргнуть, как уже растеклась в улыбке до ушей, а он рассказывал мне про свои игрушки.

Ага, про игрушки! В Белграде он работал главным художником маленькой игрушечной фабрики и сам шил плюшевых зверей – таких же шкодных и милых, как и он сам. В Питере он устроился в кукольный театр – художником-технологом или, как он говорил, кукольным доктором.

По сути, Зоран был большим ребенком – добрым и непосредственным, но со своей глубокой болью. Его жена умерла, рожая ребенка, мальчик тоже не выжил. Он много лет был один и не думал, что когда-нибудь женится снова. В нем скопилось столько нерастраченной любви, желания радовать кого-то, заботиться, что мама не устояла. Ему удалось согреть ее и согреться рядом с ней самому. Они поженились, а когда в Сербии более-менее успокоилось, уехали в Белград.

К счастью, ни дом в пригороде, ни фабрика не пострадали. Со временем Зоран выкупил ее и расширил. Игрушки по его моделям стали популярными не только в странах бывшей Югославии, но и по всей Европе. А у Лики до сих пор жил волк, которого он сделал специально для нее.

- Саньо, доджи овамо!

- Идем!*

Зоран прекрасно говорил по-русски, но мне нравилось, как звучит сербский, и я сама понемногу научилась объясняться. Меня звали в беседку пить кофе со льдом – их обычный летний ритуал. Я встала, набросила хламиду, позаимствованную у мамы, но тут зажужжал телефон.

Лика! Звонила в понедельник и обещала быть на связи, с тех пор прошло четыре дня. Вот только сейчас объявилась. Я ей немножко отомстила – тоже ни словом не обмолвилась о своей поездке.

Может, вообще не говорить? Приедут с Данилой, а тут сюрприз – мамочка!

«Мамуль, привет! Ты как?»

«Привет. Вполне жива. А ты?»

«Все хорошо. Очень хорошо. Ты бабушке не звонила?»