Подарок на свадьбу бывшего (СИ) - Рымарь Диана

— Что тебе нужно, Вазген? — раздраженно спрашивает Арнак в трубку.

Видно, ему что-то очень особенное говорят, потому что лицо его еще больше кривится, хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

Он подходит с мобильником к кровати, и я вижу его шокированный взгляд.

— Рит… я понять не могу…

Он ставит телефон на громкую связь, и я слышу сбивчивый, запыхавшийся голос его брата, Вазгена:

— Говорю же, отец с лестницы упал! Со второго этажа… — В голосе паника, слова сыплются как горох. — Мать в тюрьме, сама вызвала полицию, типа она его скинула. Как бы у нее сил хватило, а? Отец — здоровый лоб. Я ничего не понимаю, Арнак! Ты должен приехать, ты должен разобраться, тут все с ума сходят…

А дальше короткие гудки. Связь оборвалась, словно кто-то перерезал провод.

— Я ничего им не должен. — Он сцепляет зубы так, что желваки ходят ходуном.

При этом выглядит таким злым, что делается жутко. Глаза потемнели, стали почти черными, скулы заострились.

А я чувствую, что у него там рана в душе… Арнак всегда так — если ему больно, делает вид, что злится. Прячет боль и беспокойство за гневом, как за броней.

— Ничего не должен, — повторяет он, но голос уже не такой уверенный. — Не уеду от тебя, Рита. Ты не бойся, больше никогда тебя не оставлю, что бы там ни происходило…

Мне жутко не хочется, чтобы он куда-то ехал, да. Хочется, чтобы остался здесь, со мной, в этом теплом коконе близости.

Но…

Я подбираюсь к нему поближе, ерзая коленками по прохладным простыням. Обнимаю его за напряженные плечи. Целую в щеку и шепчу на ухо:

— Ты должен поехать и со всем разобраться.

Так будет правильно.

Глава 45. Лицом к лицу

Арнак

Я морщусь, оглядывая комнату для свиданий с заключенными.

Стены покрашены в грязно-зеленый цвет, краска местами отслаивается, как старая кожа. Пахнет хлоркой, сигаретным дымом и чем-то еще — кислым, неприятным. Наверное, потом и страхом.

Под потолком гудит старая лампа дневного света, мигает через раз, от этого в глазах рябит. Железный стол посредине комнаты весь исцарапан, кто-то особо умный даже вырезал на нем надписи. Этот стол да два стула — вот и все убранство.

Меня пробирает от вида решеток на окнах.

Жутко тут.

Никогда не думал, что вообще окажусь в такой комнате.

Тем более не ждал, что буду встречаться в ней с собственной матерью…

Дверь с лязгом распахивается, и конвоир — мужик с лицом бульдога — заводит маму.

Она в серой робе, которая висит на ней мешком. Волосы собраны в хвост, седины стало больше. Но, странное дело…

Мама изменилась.

Это очевидно и очень бросается в глаза.

Будто бы сбросила килограммов десять, не меньше, походка какая-то более легкая, что ли. Взгляд…

Другой у нее взгляд!

Это она меня так видеть рада?

В глазах нет той вечной напряженности, которая была дома. Нет страха, агрессии или же присущей ей хитринки. Плечи расправлены, спина прямая. Она даже улыбается по-новому, не натянуто, как раньше, а искренне.

— Свидание на сорок минут, — буркает конвоир, проверяя наручники на поясе. — Кричать не будете?

Мама качает головой.

— Тогда сидите тихо. Буду в коридоре.

Металлическая дверь захлопывается, вызвав эхо, ключ поворачивается в замке. Мы остаемся наедине в этой мрачной коробке, где воздух словно пропитан несвободой.

Я снова морщусь, потому что будущий разговор с матерью мне глубоко неприятен. И немудрено после всех ее выкрутасов.

Кристально ясно понимаю, что она сейчас начнет мной манипулировать, шантажировать, чтобы костьми лег, но вытащил ее из тюрьмы. Заранее готовлюсь к слезам, упрекам, истерикам. В том, что они будут, я уверен на сто процентов.

А мама почему-то просто сидит и смотрит на меня с улыбкой. И молчит.

Я барабаню пальцами по столу — железо холодное, неприятное. В тишине слышно, как за стеной кто-то плачет. Женский голос, надрывный. Мама даже не поворачивает голову на звук.

— Что ты молчишь? — взрываюсь я. — Ты помолчать сюда пришла? Объясни мне, как все вышло? Что случилось?

И вдруг мать выдает:

— Прости меня, сыночек.

Я откидываюсь на спинку стула, который противно скрипит.

В голове какая-то каша. Это новый способ манипуляции? Таких слов я от нее точно не ожидал. Извиняться — это не про маму, тем более искренне.

— В смысле? — спрашиваю со строгим прищуром.

Мама складывает руки на столе.

— Прости, что так долго позволяла этому длиться…

Лампа над головой снова мигает, отбрасывая странные тени на ее лицо.

Я шумно вздыхаю, спрашиваю:

— Чему этому? Поясни.

Она качает головой, словно отгоняет мысли, и в глазах у нее появляется что-то теплое, материнское — то, чего я не видел уже много лет.

— Неважно… Ты не грусти, Арнак, мальчик мой. Ты же в Испанию ездил, к Рите? Малышку видел? Как они, все хорошо?

От ее тона — такого спокойного, заботливого — у меня внутри что-то сжимается. Когда она последний раз спрашивала о моих делах? А вопросов о внучке я вообще не ожидал, учитывая, что она сделала.

— С Ритой и Миленой все в порядке, — отвечаю кратко.

Мать улыбается, и морщинки в уголках глаз расправляются.

— Вот и отлично. Обратно к ним езжай, ты им нужен. А тут и без тебя разберутся, будь со своей семьей.

Сказать, что я ошарашен ее предложением, все равно что ничего не сказать.

Поднимаю левую бровь в удивлении.

Мать тем временем продолжает:

— Вазген с Ашотом компанию отца как-то продадут, поделят, твою часть тебе пришлют. А я как-то тут, как-то сама… Обо мне не надо беспокоиться. Я доверенность на свое имущество напишу, а доля отца к ним по наследству перейдет. Разделите деньги его проклятые и мои тоже, вам на всю жизнь хватит, еще и внукам останется. Поди, уже схоронили его? А я как-то в тюрьме поживу… Ты за меня не волнуйся, мне и тут хорошо будет.

Никогда в здравом уме никому на этом свете не пришла бы идея, что в тюрьме хорошо. Но даже не это высказывание матери коробит. Она уже отца мысленно похоронила.

— Мам, отец жив! — решаю ее просветить.

— К-к-как это жив?! — Ее лицо перекашивает.

От былого спокойствия и умиротворения во взгляде и голосе не остается и следа. Мать выглядит так, будто ее сейчас хватит инфаркт. Руки начинают дрожать, она хватается за край стола.

Неужели ей даже никто не сказал?

С удивлением спрашиваю:

— Неужели ни Ашот, ни Вазген не пришли, не проведали тебя, не объяснили ситуацию?

Лампа над головой снова противно мигает, и в этом неровном свете лицо матери кажется еще более осунувшимся. Она поджимает губы, и я вижу, как напрягаются мышцы ее челюсти.

— Ты первый, — тихо произносит она и горько пожимает плечами.

От этих слов у меня внутри что-то болезненно сжимается. Неужели братья совсем отмахнулись от нее? Да, мать натворила дел, но все-таки… Она их родила, вырастила.

А я все равно не могу понять, как так вышло. Барабаню пальцами по железному столу.

— Мам, а следователь тоже не просветил? Как так?

Она качает головой, и седые пряди выбиваются из хвоста.

— Следователь только показания с меня снял, и все…

И все про нее забыли.

И все на нее забили…

Оставили гнить в этих серых стенах, даже не удосужившись сообщить, что отец жив.

На суде объявили бы, что ли, что судят не за убийство, а за покушение?

— Мам, кто твой адвокат? Почему он не выполняет работу…

— Я отказалась от адвоката, — пожимает она плечами.

Обалдеть не встать, она всерьез собралась провести остаток жизни в тюрьме. А следователь, по ходу дела, собрался за ее счет продвинуться по службе, звезды на погоны получить, раз засадил такую опасную преступницу.

Мама вдруг подается вперед, голос у нее становится слабым, она почти шепчет:

— Как же он мог выжить, я же сама видела, как он там без движения лежал. Чистосердечное написала… Он не должен был выжить! Я скинула его со второго этажа на стеклянный столик.