Подарок на свадьбу бывшего (СИ) - Рымарь Диана

От того, как она это произносит: без злобы, даже с каким-то удивлением, у меня мурашки по коже. Она правда думала, что убила его. И готовилась отвечать за убийство.

— Врачи сейчас пытаются что-то сделать, но… — говорю я, подбирая слова. — У него сломан позвоночник, он не может двигать ничем ниже головы, и, возможно из-за отека мозга, он не может говорить. Речевой аппарат не работает… Только моргает, и все.

Я внутренне содрогаюсь, вспоминая, как навещал его в больнице.

Отец теперь овощ. Кабачок…

Мать слушает, не отрываясь глядя на меня. В ее глазах мелькает что-то странное — не сожаление, не радость. Что-то другое.

— Моргает? — усмехается она горько. — Для него и это много.

Такой холод в голосе…

Я откидываюсь на спинку стула, морщусь от очередного скрипа.

— Мам, да как ты вообще смогла это сделать? — До сих пор недоумеваю. — Отец ведь такой здоровый был, как ты смогла его скинуть? Как получилось?

Она выпрямляется, и я вижу, как что-то меняется в ее осанке. Плечи расправляются, подбородок чуть приподнимается.

— Здоровый, да не больше моего гнева…

— Чем же он так тебя достал, мам?

Когда я задавал ей этот вопрос, и не думал, что она выльет на меня столько всего.

— Ты знаешь, я ведь не хотела выходить за твоего отца…

Мать смотрит на меня стеклянными глазами.

Она будто сейчас не передо мной сидит, а в прошлое проваливается.

Голос становится каким-то отстраненным, словно она рассказывает чужую историю. А может, ей так легче просто?

Я замираю, прибитый ее признанием. Понимаю, что душу раскрывает и, возможно, впервые так откровенна со мной.

Мать тем временем продолжает:

— Видела, что грубый, злой… Артур мне с первого взгляда не понравился. А отец сказал, что мне такой и нужен, чтобы в узде держал, чтобы я по наклонной не пошла. А я ведь девочка нецелованная была, когда выходила замуж. Какая наклонная?

Она вопрошает это и смотрит на меня с такой обидой, будто это я отдал ее в восемнадцать замуж за нелюбимого.

В глазах появляется страдание и какая-то детская беззащитность, которую я не видел в ней никогда.

Слушаю это и не знаю, что сказать. Горло словно перехватывает. Бабка с дедом у меня, конечно, не образец подражания, но чтоб такое…

— Он меня до появления вас бил жестоко, потом Вазгена маленького бил, а вас с Ашотом я бить не дала, сердце кровью обливалось. У Вазгена потом много раз прощения просила, что не уберегла, но он так и не простил. А потом я все на себя принимала, все на себя… Потакала самодурству Артура, позволяла с собой такое творить…

От ее слов меня будто током ударяет. Неужели вправду все эти годы?..

— Мам, что ты такое говоришь? Я ни разу не видел, чтобы он тебя бил! Зачем ты врешь?

Говорю это и понимаю, что не врет. А поверить сложно. Как я мог этого не замечать? Как можно было так тщательно скрывать?

— Мам, при нас он тебя ни разу не ударил, при знакомых всегда был мил с тобой, предупредителен…

— О да, — кивает она, и в голосе появляется едкая горечь. — Все что угодно, чтобы сохранить лицо. Лишь бы продолжать казаться хорошим, чтобы все про него говорили — ах, какой добропорядочный Артур Меликян.

Мать смотрит сквозь меня, словно видит что-то далекое и страшное. Руки у нее лежат на столе неподвижно, но я замечаю, как дрожат пальцы.

Она молчит, а потом продолжает:

— Он всеми силами старался не дать окружающим заглянуть себе в душу, потому что душа та была черная и мерзкая. Боялся, что пальцем тыкать начнут, а главное, что последствия будут.

— Какие, например? — спрашиваю, хотя не уверен, что хочу знать ответ.

Мама горько усмехается, и морщины вокруг губ становятся глубже:

— Его деда за убийство жены посадили, вся семья от него открестилась. Поэтому Артур старался держать себя в руках, и по крайней мере не сделал из меня инвалида. Потом, если никто не знает и не осуждает, можно ж дальше издеваться. Я очень много разбиралась в этом вопросе, пыталась понять. Да, видно, скудный у меня ум, все равно так и не поняла, зачем ему было столько лет кровь мою пить. Чем так вкусна?

У меня внутри все переворачивается. Значит, это наследственное… Дед, отец… А я? А мои братья? Неужели в нас тоже сидит эта темнота?

— Ты не такой. — Она будто читает мои мысли. — Ты с детства мухи не обидел. Ты — защитник, воин. Я очень старалась растить тебя так, чтобы ты не видел всей этой грязи, чтобы чистым оставался, благородным…

— Мам, а ты почему не рассказывала раньше? Мы с братьями давно могли забрать тебя у отца…

Она дышит так тяжело, что, кажется, вздыхает всей душой:

— Стыдно было, сыночек. Очень стыдно… Что я такая непутевая, никчемная.

И я вдруг понимаю, что она чувствовала. Стыд жертвы — самый разрушительный.

Мать тем временем продолжает говорить:

— Когда тебя унижают, ты начинаешь верить, что заслуживаешь этого. Страшно признаться даже самой себе в том, что происходит. Когда кажется, что виновата сама — не сумела приспособиться, не смогла измениться, не научилась избегать ударов.

В этот момент мне становится по-настоящему жалко мать.

Впервые в жизни я чувствую ее боль настолько ярко, как свою собственную. Аж дышать становится трудно.

Неожиданно она признается:

— Сыночек, я сейчас понимаю, что это очень хорошо, что Рита уехала в Испанию вынашивать ребенка да рожать. Не дал бы ей этот ирод окаянный родить нормально.

У меня все внутри сжимается от неприятных эмоций. В горле встает ком.

После того как услышал ее откровения, в душе я согласен с матерью.

Пусть мы с Ритой были врозь это время, и мне бесконечно жаль упущенных месяцев, но по крайней мере она нормально выносила малышку. А это архиважно.

Но все-таки зло берет от всей ситуации. Неужели я не заслужил спокойного семейного счастья с собственной женой! Все потому, что отец мой — подонок.

— Что ж ты столько лет ему потакала, а сейчас с лестницы скинула? Что сподвигло, мам? — спрашиваю зло.

— Я узнала, что это отец заказал покушение на Риту, — признается мать дрогнувшим голосом. — Он сам проговорился. Помнишь ту желтую машину, что бесследно исчезла? Я все эти дни крутила в голове. Не удивлюсь, если это одна из спортивных машин дяди Гургена. Помнишь, он хвастал на свадьбе своей дочки, как умеет проворачивать финт — вот машина есть, и тут ее нет… Покуролесил на тачке без номеров, а перед постом гаи в фуру ее загнал, так и провез, чтобы не поймали. Ты же тоже говорил, что желтую машину так и не нашли, верно?

Новый поток откровений, что вода со льдом мне в лицо.

Я скрежещу зубами, слушая мамин рассказ, и понимаю, что она права. Все сходится. Теперь, когда у нас есть все данные, совершенно очевидно, что это именно отец чуть не убил мою жену и нерожденную дочь.

А все же непонятно мне, отчего мать так резко изменила отношение к моей жене.

— Что ж ты столько лет ненавидела Риту, а потом решила защищать? — хмыкаю я. — Столько жуткого натворила…

Мать с шумом вздыхает и отвечает:

— Понимаешь, сынок, до меня не доходило, насколько несчастным я тебя делаю. Насколько раню тебя этим всем. Ты ведь не показывал, как тебе больно… А вот когда фото внучки увидела, так и дошло, каковы последствия моих действий. Я почти рада была в тюрьме оказаться, хоть какое-то наказание за мои дела…

— А-а, вот в чем дело? — хмыкаю я. — Хоть что-то стало понятно.

Вот, значит, почему она в тюрьму собралась на ПМЖ.

Лампа над головой опять мигает, и тени на лице матери колышутся, как живые.

— Я не прошу тебя меня отсюда вытаскивать, — говорит она твердо. — Я не боюсь тюрьмы, я в этой жизни уже ничего не боюсь. Только б одним глазком на внучку… Может, покажешь еще фото, если есть?

Молча достаю из кармана распечатанный снимок малышки, протягиваю матери. Фотография чуть помята — я носил ее с собой постоянно. На снимке Милена спит в белой кроватке, крошечные кулачки сжаты, на губах едва заметная улыбка. Волосики темные, как у меня, а носик точно Ритин — маленький, аккуратный.