Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Взвизгнув от неожиданности, цепляюсь за мускулистые плечи и зеркалю ослепительную, белозубую улыбку, а потом и вовсе заливаюсь смехом. Огонек восторга вспыхивает в груди, а голова кружится-кружится- кружится. За спиной что-то шуршит, судя по абрису, букет цветов. И это еще больше наполняет меня теплом, как и рычащий бубнеж на ухо.

— Ты совсем прозрачная стала. Опять ничего не ешь?

Богдан останавливается, занося меня в дом, а я, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, сглатываю тяжело и утыкаюсь носом ему в шею.

— Ем, — шепчу едва слышно.

— Я чувствую, — не скрывая скепсиса, аккуратно проходится он пальцами по моим ребрам, вызывая щекотку. Вновь захожусь смехом, извиваясь ужом, но услышав шорох оберточной бумаги, замираю, чтобы не помять букет, пришпиленный к моей спине.

Богдан позволяет мне соскользнуть вниз. Коснувшись голыми ступнями нагретого на солнце пола, провожу руками по крепкой шее и, подняв взгляд, заключаю гладковыбритое, осунувшееся лицо в ладони.

Устал мой мальчик, измотался, извелся весь, а ведь у него послезавтра бой… Как он будет?

— Привет, — заглядывая ему в глаза, выдыхаю в его красивые, четко-очерченные губы и касаюсь их нежным поцелуем, который Богдан тут же углубляет, проводя языком по линии моего рта, прося раскрыться для него.

Мята и выпитый недавно кофе разливаются на рецепторах горько-сладким фраппе. Впитываю его в себя, пью жадными глотками. До дна, до головокружения, слизывая и запоминая каждую капельку, зная уже сейчас, что воспоминания потом выломают мне все кости.

Мысль отзывается горькой усмешкой и непрошенными слезами, выедающими слизистую.

Приди в себя! — даю себе ментальных пощечин, но стоит почувствовать родной, терпкий аромат моего мужчины, окунуться в него с головой, как меня размазывает от накатившей волны того, что я держала все эти дни в себе.

Боль, страх, беззащитность перед лицом неизвестности и мое бессилие отчаянно рвутся наружу, ибо все во мне знает и кричит, где мое крепкое плечо, где опора, защита и приют.

И да, в них — таких молодых, но таких безумно упрямых, сильных, надежных руках, к которым я доверчиво льну и ничего не могу с собой поделать, сколько ни повторяю.

Нельзя, нельзя, нельзя.

— Боже, это что… — оторвав себя с горем пополам, цепляюсь взглядом за пылающий пожаром букет и тут же ахаю, прикрывая рот по классике всех реакций на сюрпризы. Вот только в этом изумлении нет ни грамма фальши, сплошной шок. — Только не говори, что ты заскочил в Элей, чтобы подарить их мне? — шепчу ошарашенно.

— Не буду, — улыбается уголком своих красивых губ этот невыносимый и вручает мне букет огоньков, глядя на которые, кончаются все слова. Горло перехватывает спазм, и каждая клеточка моего тщедушного, больного тела начинает дрожать, переполненная любовью и благодарностью к этому невозможному мужчине.

Смотрю на любимые цветы, который мне ни разу так никто и не сподобился подарить до него, и сгораю до пепла в этом медовом пожарище, расплывающемся у меня перед глазами.

— Дролик, ну ты чего? — нахмурившись, сетует Богдан. А я не могу ни звука выдавить, качаю головой и льну к нему всей собой, заходясь в слезах.

Мой любимый, единственный, самый лучший… Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, если бы ты только знал…

— Детка, я… — пытается он что-то сказать, но я не хочу, чтобы передо мной оправдывался лучший из всех мужчин, тем более, за самый прекрасный подарок в моей жизни. Накрываю его рот рукой и покрываю мужественное лицо солеными поцелуями, выдавливая, наконец:

— Спасибо, они невероятны! Мне никто никогда их не дарил, ты первый.

— Быть твоим первым — приятно, — подмигнув, выдыхает Богдан в ладонь и пронзительно глядя мне в глаза, целует мой шрам, перечеркнувший еще в самом начале наших отношений все, что было до.

Втягиваю судорожно воздух и тону в темно-синем море его глаз. Между нами вспыхивает наш привычный огонь, разнося лаву по венам. Но, если во мне что и откликается — так это только влюбленное до беспамятства сердце. Оно хочет, жаждет своего мужчину — быть с ним одним целым, урвать напоследок кусочек его нежности, страсти, любви, снова почувствовать его вкус, запах, его всего, однако мое тело и менталка съеживаются в комок при мысли о близости.

Я и раньше-то не считала себя особо привлекательной на фоне его ровесниц и бывших девушек, а теперь и вовсе диагноз уничтожил меня, как женщину. Чувствую себя неполноценной, с изъяном, даже каким-то уродством, об которое не хочется Богдана «пачкать», но и отказать не могу, потому что хочу и не хочу одновременно — такая вот биполярка.

Поэтому, когда Богдан, прильнув вновь к моим губам, вторгается в рот своим языком, я лишь обнимаю его крепче, отвечая на поцелуй, и позволяю, подхватив меня на руки, унести на второй этаж.

41. Лариса

Букет отправляется на комод, а я — на так и не заправленную постель, ставшую свидетельницей моего отчаяния. Холод простыни колет кожу мурашками, но Богдан не позволяет мне остыть, накрывает своим мощным, горячим телом и целует, целует, целует за все дни, что мы провели вдали друг от друга.

Телефонные звонки в сложившихся обстоятельствах были довольно сухими и исключительно по делу: узнать, как прошел день, какие планы, как здоровье, как настроение. Поэтому я понимаю голод моего мальчика, тем более что до вылета не так много времени, а потом Богдан наверняка еще дней на пять застрянет в Лас Вегасе. Однако, сама настроиться не могу. Наслаждаюсь тем, что вот он рядом, молодой, настоящий, искренний, красивый, самый лучший и весь мой.

Надолго ли? Этот вопрос лишь подстегивает дышать им глубже, смаковать его вкус, впиваться сильнее в его плечи ногтями и любить, любить, любить. Но тело, как струна от мысли, что там — внутри тикающая бомба. Я думаю, о том, как Богдан войдет в меня, и спазм сводит уже не только горло, но и низ живота.

— Сколько у тебя есть времени? — спрашиваю дрожащим голосом, когда он распахивает полы моего халат.

— Не больше двадцати минут, — бросает Богдан и, жадно облизывая меня взглядом, завороженно шепчет бархатистой хрипотцой. — Клянусь, твоя грудь — это что-то на божественном. У меня мозг отъезжает, когда вижу…

Он обхватывает ее своими горячими, мозолистыми от штанги ладонями, грубовато мнет, после ласкает кончиками пальцев сжавшиеся соски, лижет их, сосет, покусывает, шепча что-то пошлое, а я с ироничным смешком думаю, что грудь — это все, что от меня, как от женщины, скоро останется. Есть чему порадоваться, однако.

Богдан спускается ниже, трется об мой живот щекой, затем кончиком носа, целует с улыбкой, отчего в горле застревает очередной острый ком.

Как бы мне хотелось зарыться в его темно-русые кудри и признаться, что жду от него ребенка. Но зачем ему эти переживания, эта боль и потери?

Поэтому все, что могу — остановить его, когда он явно намеревается вылизать меня. Это я, однозначно, не вывезу. После диагноза у меня чувство, будто все, что ниже пупка не мое, чужое. И мысль, что Богдан коснется этого языком вызывает у меня жуткое отторжение. С членом, конечно, тоже непросто, но не настолько.

Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных переживаний, примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла, не сразу замечаю, что Богдан останавливается и больше не ласкает меня.

— Детка, ты опять за свое? — обнаружив, что я совершенно сухая, спрашивает он досадливо. — Если не хочешь — надо просто сказать и…

— Я хочу, — заверяю со всей горячностью и цепляюсь за широкие плечи, чтобы не отстранился.

— Снова обманываешь, — журит он меня и-таки делает попытку перекатиться на соседнюю половину кровати. — Мы же договорились.

— Но я правда хочу, — не позволяю ему сдвинуться, — это просто стресс на работе, за тебя переживаю и… Я… Ну, так бывает.

Тараторю нервно, сама уже не понимая своих желаний.