– Не могу.
– Значит, займись чем-нибудь. Почитай, телек посмотри, найди занятие.
– Ладно... Прости ещё раз. Ленке привет!
– Пока.
Займись чем-нибудь. Чем мне тут заняться. Сделав глоток кофе, оглядываю квартиру.
Блинчики. Точно! Я приготовлю ему на завтрак блинчики.
***
Блинчики уже остыли, а Ромки ещё нет. Проверяю телефон.
Прочитал!
Быстро привожу себя в порядок, надеваю платье, в котором вчера пришла и, сидя за барной стойкой, как Хатико, смотрю на дверь.
Жду.
Стук. Черт, я забыла, что он без ключей. С улыбкой на лице, я бегу открывать. Ромка заходит и не смотрит мне в глаза, а я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь всем телом, но он смотрит куда-то в сторону. Не на меня.
– Я так волновалась, почти не спала! Ты как?
– Угу.
Он убирает мои руки от себя и закрывает, молча, дверь. Ничего не понимаю, что за реакция. Ладно, может устал.
– А я блинчиков напекла тебе к завтраку.
Он равнодушно смотрит на стопку и переводит взгляд на меня.
– Никите отнеси. Он обрадуется.
Он будто воткнул мне что-то острое в сердце, а я растерянно смотрю в глаза:
– Почему ты так со мной разговариваешь? – произношу еле слышно.
– А как, Верон?
Он достаёт из кармана брюк телефон и что-то включает, впихивает мне в руки и уходит в ванную.
А я смотрю на экран: там я и Никита в машине – запись с регистратора. Какой-то дурацкий монтаж. Сердце падает на пол, и, кажется, я слышу треск.
– Но я люблю тебя, Никит! – говорю я в этом фильме, потом вопрос: – Любви хочешь? – Никита кивает, я смотрю на него влюбленными глазами и целую.
Стоп!
Всё не так было!
С ужасом на лице поворачиваюсь в сторону ванной, из которой выходит Ромка. Он промокает лицо и швыряет полотенце на пол.
– Ром, всё не так было! Это всё неправда! Игра!
Хочу подойти, но не получаеется сдвинуться с места.
– Очешуительная игра! Оскар дать? – он скользит по мне презирающим взглядом, ищет изъяны. – А что потом, Верон? Понарошку раздвинула ноги?
– Что? – его слова иглами впиваются в тело. – Ты сам слышишь, что несёшь? Всё не так было, Ром!
– Даже знать не хочу!
Он мечется по кухне, открывает, закрывает дверцы гарнитура, что-то ищет и в итоге берет стакан, наливает воду.
– Это же монтаж, Ром! Ты режиссёр, разве не видно?!
– А, по-моему, очень естественно! Нет?
– Нет! – кричу в ответ.
Его губы кривятся в усмешке. Он делает глоток воды и подходит к стойке, брезгливо смотрит на стопку блинов.
– Там подпись ещё есть! – Ромка взглядом указывает на телефон в моих руках и, невесело усмехнувшись, добавляет: – Прочти!
Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.
Вытираю.
Читаю: «Ты проиграл урод! Она теперь моя!»
– Это просто надпись! Всё было не так! – мотаю головой и подхожу к ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!
– Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребанной чайкой! Нахрена, Верон?
Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что было всё по-другому.
Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу, звуком запускает мой гнев и отчаяние:
– Да пошёл ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все, к чёрту, со своей любовью! Ненавижу вас всех!
Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и, обуваюсь.
– Блины забери! – буркнув на меня, он отворачивается.
– Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!
Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами, парк с эффектом боке. Ничего не вижу из-за слез.
Останавливаюсь.
Черт, я забыла костюм! Выдыхаю с ветром свою никчемность.
Я должна забрать, чтобы больше не возвращаться, и чтобы у него не было повода меня вернуть.
Не хочу его больше видеть. Никогда!
Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, свою щетку. Не смотрю на него, всё равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.
– Диван – неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.
И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.
Что-то ударяется о дверь изнутри и Ромкин крик:
– Сука!
Вот я и рухнула в оркестровую яму.
Глубоко.
По самые гланды!
Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.
Люди, как серые пятна, проплывают мимо.
И я, похоже, теперь одна из них.
***
Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.
Мама разрешила сегодня остаться дома, взамен на обещание быть вечером в порядке.
Я буду.
Позже.
Ещё чуть-чуть. Но сил нет встать.
Глупая, глупая смерть – смерть от любви.
Настойчивый звонок в дверь заставляет всё же подняться. Открываю.
На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, глядя на мой разбитый внешний вид.
Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься.
Я думала, у меня больше нет слез, но нет.
Её объятия запускают всë по новой. Подруга не выдерживает и заражается от меня водопадным настроением.
– Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной
– Угу.
Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.
– Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.
– Всё, Лен, – вытираю мокрый нос и, криво улыбаясь, смотрю ей в глаза. – Между нами всё кончено!
– Поругались? – она улыбается, а я мотаю головой. – Ну, поругались, все ругаются. Мы с Сашкой постоянно, из-за всякой ерунды! Но это не значит, что всë!
– Мы не поругались. Он меня бросил.
– Так и сказал, я тебя бросаю?
– Нет. Сказал, что я – шлюха, понимаешь? – Ленка раскрывает мокрые глаза. – Ну, не прям так, но в таком смысле, понимаешь?
– Не понимаю. От вас же просто фонило любовью? Не заметить было невозможно.
Ленка заставляет меня сделать чай и самой тоже выпить, а заодно рассказать, как всё было.
– Больше не фонит.
***
– Я ему тёмную устрою, Никитосу!
– Не надо, Лен. Пообещай, что никому! Ни Сашке, ни Ромке, никому не расскажешь! Поклянись!
– Но, Верон! Это же неправда!
– Пусть думают, что хотят! Мне уже всë равно! – без аппетита кусаю печенье.
– По тебе так не скажешь... Если все равно, тогда бери себя в руки, приведи в порядок и покажи – насколько!
– Завтра.
– Сейчас!
– Но...
– Вперёд, говорю! Встала и пошла украшать мир! Я сейчас позвоню Сашке и скажу, что сегодня буду только с тобой! Со мной он ещё навидится всю жизнь. И мы прямо сейчас идём гулять! Красивые, гордые и смелые!
– Я сегодня некрасивая!
– Красивая! – она с настроем всех побить смотрит мне в глаза. – Можешь даже так идти!
Сомнительная кричалка.
– Идём в парк – дышать ёлками, ходить босиком, есть мороженое и.... и.... – она придумывает на ходу. – И орать! Да, орать! На всех: на ёлки, на мир!
Она заставляет меня улыбнуться своей агитацией.
– Дарит радость нам и смех!
Указывает на меня, чтобы повторила. Неуверенно, но повторяю.
