Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

— Все приходят в мир беспомощными, сестренка. Жизнь делает нас твердыми. — Он смеется. — Это прозвучало двусмысленно, но, думаю, ты поняла, что я имел в виду.

Возможно, но это не меняет того факта, что Марен и моя мама совершенно не приспособлены к реальному миру.

— Я просто не хочу, чтобы они пострадали.

Он кивает.

— Я знаю. Потому что в некоторых вопросах ты тоже слишком мягкая. Тебе больно видеть, как они страдают.

Я вздыхаю, внезапно почувствовав себя вымотанной этим разговором и днем в целом.

— Слишком много рефлексии для человека, который только что потратил шестизначную сумму на то, чтобы удалить в Интернете компрометирующее видео.

Он смеется.

— Я читал в холле статьи о родителях-вертолетах¹⁴ и подумал о тебе. Но в любом случае, прими это к сведению. Вполне возможно, что ты могла бы остаться там, где была, если бы они не предполагали, что ты примчишься обратно, чтобы взять на себя ответственность.

Я спускаюсь по лестнице и вызываю такси. Я уверена, что Миллер уже вернулся в свою квартиру, скорее всего, уже в постели, и ему определенно стало легче от того, что все это осталось позади. Но, поскольку он написал смс с просьбой сообщить ему, как только я что-то узнаю, я набираю быстрое сообщение.

Я: Привет. С моей мамой все в порядке. С ней абсолютно все в порядке, и я уже еду домой. Мне жаль, что все так закончилось. Спасибо тебе огромное, что взял меня с собой. Это очень много значило для меня.

Он ничего не отвечает, и, наверное, это хорошо. Все закончилось как нельзя лучше — никаких длинных прощаний, никаких ложных обещаний, никаких намеков на то, что мы можем как-то продолжить отношения, хотя мне бы этого очень хотелось. Это был настолько чистый финиш, насколько возможно.

Водитель останавливается перед моим домом. Я машу швейцару и направляюсь в квартиру, в которой больше не хочу находиться.

Раньше мне нравилось это место. Мне нравились панорамные окна и то, что, встав в самом дальнем углу, я могла увидеть Эмпайр-стейт-билдинг. Но это не риф «Морская звезда». Это не пляж с белым песком и чистейшей водой. Это не Миллер, идущий следом, когда я забираюсь в душ.

Даже душ разочаровывает. Я хочу, чтобы дул теплый бриз и в крыше был люк для света. Я хочу, чтобы Миллер улыбался мне, открывая дверь в душевую, и чтобы у него появлялись ямочки.

А потом я хочу проснуться рядом с ним, теплым и загорелым, увидеть, как он дарит мне сонную улыбку, когда его глаза открываются, притягивает меня к себе, не обращая внимания на мои возражения по поводу утреннего дыхания, и его губы прижимаются к моим.

Я только успеваю выключить воду и потянуться за полотенцем, как раздается стук в дверь.

Слишком поздно для гостей. Мой отец, Марен и мама есть в списке швейцара, но отец в другом конце страны, а остальные, я уверена, все еще в больнице.

Остается только один вариант — Блейк. Черт. Понятия не имею, откуда он знает, что я здесь, и, хотя у меня есть невероятное искушение просто выключить свет и подождать, пока он уйдет, наверное, лучше покончить с этим.

Я накидываю халат и, мысленно готовясь к ярости Блейка, открываю дверь… только для того, чтобы увидеть, как вместо него входит Миллер.

Я быстро моргаю.

— Я думала, это Блейк.

Его взгляд опускается на мой халат, а ноздри раздуваются.

— Ты собиралась открыть дверь Блейку в таком виде?

Я опускаю взгляд. Кажется, халат едва завязан.

— Ты стучал в дверь и я просто не подумала. Как ты вообще сюда поднялся? Тебя нет в списке.

— Я знаю одного парня, — отвечает он.

Наверное, мой отец. Опять вмешивается.

— Ладно… почему ты здесь?

Его глаза не отрываются от моих.

— Ты не можешь думать, что мы расстанемся вот так просто. Я здесь, потому что не хочу быть ни в каком другом месте.

Я тяжело сглатываю и прислоняюсь к стене.

— Миллер, — тихо говорю я, — добром это не кончится.

Он сокращает расстояние между нами.

— А кто сказал, что это вообще должно закончиться? — спрашивает он, указательным пальцем распахивает мой халат и скользит рукой по моему обнаженному бедру.

Все должно было быть не так, и теперь все так запуталось. У нас не будет чистого разрыва, и все закончится каким-нибудь ужасным образом. У меня просто нет сил выставить его обратно за дверь, когда он — все, что мне сейчас нужно.

И я не представляю, когда у меня появятся силы.

Глава 22

Кит

Я сплю непробудным сном на груди Миллера, и он крепко обнимает меня, когда мой телефон начинает жужжать. Я неохотно слезаю с него и тянусь к прикроватной тумбочке.

Марен: Прости меня за вчерашнее. Ты была совершенно права. Я не имела права обижаться. Я уже еду к тебе, только сначала завезу щенков к грумеру. Тебе что-то нужно от Зури?

Черт. Я знаю свою сестру, и ее не отговорить. Я могу что-нибудь придумать. Я могу сказать, что я не дома, но тогда она будет настаивать на встрече со мной, где бы я ни была, и это превратится в растущий ком лжи. И все же я должна попытаться.

Я: Все в порядке. Тебе не нужно приезжать. Я в постели.

Марен: Я не почувствую, что ты меня простила, пока не накормлю тебя чем-нибудь с большим количеством сахара. Чего ты хочешь?

— Черт возьми.

Миллер поднимает на меня свои сонные глаза и выгибает бровь.

— В чем дело?

Я сглатываю.

— Марен едет сюда, и она не принимает отказов. Мне придется встретиться с ней где-то на улице.

Я: Давай встретимся в той кафешке неподалеку от тебя. Дай мне тридцать минут.

Его губы прижимается к моей шее.

— Сколько у нас времени?

— Десять минут, не больше.

Он подминает меня под себя.

— Я справлюсь.

Я потягиваюсь, испытывая немного боли после прошлой ночи, потому что, если он не будил меня, чтобы продолжить, то я будила его, но это только усиливало мое желание сделать это еще раз.

— Ты как комариный укус, — говорю я, сжимаясь, когда он толкается в меня.

— Это не то что хотелось бы услышать мужчине, когда он только начал трахать тебя, — ворчит он.

Мой смех слегка прерывистый.

— Я просто имела в виду, что почесав его однажды, хочется продолжать чесать.

Его потрясающие губы растягиваются в легком подобии улыбки.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты продолжала чесаться еще долго-долго.

Я опаздываю на пять минут. Марен сидит за столиком, подперев подбородок ладонью, и наблюдает за проходящими мимо людьми с такой тоской, что у меня щемит в груди. Думаю, я даже не осознавала, насколько глубоким было ее несчастье, пока в моей жизни не появился Миллер, потому что я тоже была несчастлива.

Марен вскакивает на ноги и обнимает меня, когда я подхожу к столику.

— Прости меня, тыковка, — шепчет она. — Вчера ты была абсолютно права.

— Мне тоже жаль. — Даже если она была не права, а я не уверена, что это так, я не могу долго держать обиду на Марен. — В основном я злилась на маму, а не на тебя.

Женщины рядом с нами раздраженно фыркают — очевидно, мы вторглись в их пространство. Я игнорирую их, снимая пальто, а Марен возвращается на свое место с извиняющейся улыбкой.

— Я должна была сообщить тебе больше новостей, — говорит она. — Это не похоже на тебя — вот так просто отгораживаться от меня, и это задело мои чувства. Я все поняла только после того, как Чарли прочитал мне одну из своих лекций.

Я усмехаюсь.

— С каких это пор Чарли стал эмоционально здоровым членом нашей семьи?

— Правда? — смеется она, протягивая мне латте с овсяным молоком и корицей. Марен, как и моя мама, часто требует от меня безумных вещей, но она также достаточно заботлива, чтобы помнить, какой именно кофе я люблю, и беспокоиться о том, что я не сделала маникюр перед тем, как впервые надеть обручальное кольцо. Даже мамина одержимость моим весом — это причудливая форма заботы, она хочет, чтобы я соответствовала ее представлениям о моей лучшей форме: была очень худой, очень загорелой, идеально накрашенной. Она просто хочет, чтобы мне дарили внимание и похвалу, которые она получала в моем возрасте, и никогда не могла понять, что мне это не особенно нужно.