Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Мне не нужны похвалы. Мне просто нужно, чтобы Миллер сказал — ты прекрасно выглядела там, и ты прекрасно выглядишь здесь.

— В любом случае, я не пыталась отгородиться от тебя. Я пыталась отгородиться от всего. У меня был миллион сообщений от мамы, от мамы и сестры Блейка, от самого Блейка, которого я заблокировала, когда он назвал меня шлюхой и…

Брови Марен взлетают вверх.

— Он назвал тебя шлюхой? Как он посмел? Я надеру ему задницу, когда увижу в следующий раз.

Я смеюсь. Очевидно, моя милая, нежная сестренка превращается в меня, когда того требует ситуация.

— Но, в любом случае, — продолжаю я, — все вели себя так, будто я только что взорвала сиротский приют, и я не могла с этим справиться.

Она вздыхает.

— Мне так жаль. Я миллион раз спрашивала тебя, уверена ли ты насчет Блейка, и ты говорила, что уверена, так что я просто… смирилась с твоим решением. — Она усмехается. — Обещаю больше никогда этого не делать.

— Наверное, это мудро. — Мудрее, чем она думает, поскольку в последнее время я, похоже, совершаю не самые лучшие поступки.

Мимо нас проходит малыш, и Марен с тоской смотрит на него, а затем возвращается ко мне.

— Так куда ты ездила? — спрашивает она. — Очевидно, туда, где погода лучше, чем здесь.

Черт. Я не умею врать другим людям, только себе. Я не собираюсь упоминать о рифе «Морская звезда» — с учетом того, как много она в прошлом следила за Миллером в Интернете, она может знать, что у него там есть дом. Черт, она может помнить, как он говорил о том, что хочет иметь там дом, когда они встречались.

— Я, э-э, была с Мэллори. В Мексике.

Марен смеется.

— Это невероятно расплывчато. Мексика — большая страна.

Я выдыхаю очередную ложь.

— Лос-Вентанас.

— О, вау, знаешь, кто был там на прошлой неделе? Донованы. Их ребенку всего девять недель. Не знаю, что можно делать с таким малышом на пляже. Ты их видела?

Черт. Черт. Вот почему я не лгу, особенно Марен. Потому что я могла бы сказать ей, что занималась торговлей несовершеннолетними в Антарктиде, а она бы знала кого-то еще, кто торгует там несовершеннолетними, и потом удивилась бы, что мы не столкнулись друг с другом.

Официантка приносит Марен зеленый сок, я заказываю маффин. Моя сестра смотрит на меня, ожидая очередной лжи о Мексике.

— Я не знаю Донованов.

— Нет, знаешь. Элиза? Это она спала с тем горячим тренером в школе. Но в любом случае, что происходит? Почему ты выглядишь грустной?

Господи. Для женщины, которая так часто витает в облаках, Марен превратилась в гребаного Скуби Ду.

Я подумываю о том, чтобы просто сказать правду — мне кажется, я влюбилась в твоего бывшего парня. Возможно, я влюблена в него с тех пор, как он был с тобой, и так ужасно относилась к нему, потому что не хотела, чтобы он достался тебе. Но что в этом хорошего? Она почувствует себя преданной, да и вряд ли что-то может сдвинуться с мертвой точки в отношениях с Миллером. Неужели он снова вернется к нашим семейным ужинам, когда Марен будет сидеть напротив него и открыто тосковать? И кто знает, хочет ли он этого? Конечно, сейчас все это очень напряженно, но, может быть, он как Чарли — чувствует себя влюбленным только до тех пор, пока не получит достаточное количество оргазмов, а затем, готов перейти к более новой модели.

Единственное решение — открыть крошечную часть правды, хотя и не самую важную.

— Я не думаю, что хочу возглавлять компанию, — говорю я ей. — Я много думала об этом, когда совершала восхождение, и кто-то заметил, что я постоянно говорю о здоровье, но ни разу не упомянула о своей работе.

Ее глаза расширяются. Компания Fischer-Harris была бизнесом нашей семьи с 1920-х годов. Мой отец был бы рад передать компанию Марен, но она никогда не проявляла ни малейшего интереса. Если я тоже откажусь, значит, после выхода отца на пенсию компания перестанет быть семейной.

Марен ждет, пока передо мной поставят мой маффин, чтобы продолжить.

— Ты сказала папе?

Я качаю головой, высыпая пакетики сахара в свой латте.

— Я встречусь с ним за обедом в понедельник. Может быть, тогда.

— Я никогда не видела, чтобы ты добавляла столько сахара, — говорит она. — В любом случае, я вижу, как ты волнуешься, но если честно? Он не будет против — он просто хочет, чтобы ты была счастлива. Ты вернешься в медицинскую школу?

Я пожимаю плечами.

— Надеюсь, что да. Я даже не знаю, примут ли меня туда.

Она закатывает глаза и улыбается.

— Ты дочь Генри Фишера. Я уверена, что ты могла бы сжечь школу дотла, и тебя все равно приняли бы. Но прежде чем заняться этим, тебе нужно разобраться с мамой.

Я тяжело вздыхаю.

— Так вот зачем ты меня сюда притащила? Чтобы убедить меня помириться с ней?

Она сжимает мою руку.

— Мы — твоя семья, нравимся мы тебе или нет. И даже если мы совершаем ошибки, ты знаешь, что мы с мамой никогда не сделаем ничего, чтобы причинить тебе боль, а значит, ты должна прощать нас, когда мы это делаем.

Чувство вины затопляет меня. Думаю, в глубине души мне нравилось обижаться на них, потому что тогда то, что я делала с Миллером, казалось почти оправданным.

Но это было не так. И сейчас, когда Марен сидит напротив меня, такая обеспокоенная, добрая и несчастная, моя нелояльность кажется еще хуже, чем раньше.

Я покорно надеваю достаточно облегающий наряд, чтобы мама не стала его критиковать, и отправляюсь к ней домой после обеда, хотя знаю, как все пройдет — она будет раздражена, я буду огрызаться в ответ. Я приведу несколько веских аргументов, она — несколько нелепых, и в конце концов, задавшись вопросом, как я могла разделить половину своей ДНК с кем-то настолько нелогичным, я извинюсь, просто чтобы все прекратилось.

Горничная улыбается, пропуская меня внутрь. Это, несомненно, последний приятный момент в этом визите.

— Я не могла поверить, как ты вела себя вчера в больнице, — начинает мама, когда я захожу на кухню.

Я подхожу к кофеварке и открываю шкафчик для кофейных капсул, которыми пользуюсь только я.

— Ты позволила мне в панике лететь домой, зная, что с тобой все в порядке. Это было дерьмово и эгоистично.

— Я переложила твои кофейные капсулы в ящик слева, — говорит она. — И я не знала, что со мной все в порядке, иначе не осталась бы в больнице. Ты ведешь себя так, будто я просто люблю драму.

Я поднимаю бровь.

— Я не люблю, — настаивает она.

— Ты должна была рассказать в больнице о таблетках для похудения, мама.

Она качает головой.

— Я не могла. Я уверена, что они нелегальные.

Я стону.

— Это был не допрос ФБР, мама. Никто не собирался осматривать дом в поисках эфедры или чего-то еще, что тебе на самом деле не нужно.

— Тебе легко говорить, — отвечает она. — Ты все еще худая.

Как я уже говорила… нелепость. Спорить бессмысленно.

— Ты решила вопрос с налоговой?

Плечи моей матери опускаются.

— Нет, благодаря тебе. Роджер так злится на меня.

Я слышу в голове голос Миллера.

Твоя мать — пятидесятипятилетняя женщина, которая работает с шестнадцати лет. Ей не нужно, чтобы ты решала ее проблемы.

Я прижимаю ладони к мраморному острову между нами.

— Мам, тебе не кажется, что мы обе уже слишком взрослые, чтобы я решала твои проблемы? Это было безумие. Я имею в виду, что я была в нескольких часах езды, наслаждалась столь необходимым отпуском…

— Ты только что вернулась из отпуска! — восклицает она.

Я хмуро смотрю на нее и иду к холодильнику за овсяным молоком.

— Неделю спать на земле, без душа и в холоде, не очень похоже на отпуск.

— Я делала много подобных вещей, и мне это нравилось. Я была в том месте в Италии, где нас каждое утро заставляли ходить в поход и…

Я со смехом закрыла дверцу холодильника.

— Ты действительно собираешься сказать мне, что твой номер с частным бассейном и ежедневным массажем — это то же самое, что спать неделю под открытым небом без душа?